A Little Death

Touch me, yeah I want you to touch me there Make me feel like I am breathing Feel like I am human, again

Грязный номер дешевого мотеля в небольшом городе такого же небольшого острова совсем не вязался с вселившимися в него постояльцами. Но только на первый взгляд. Золотые украшения, дорогая одежда и манеры были лишь фасадом, тщательно маскирующим двух голодных оборванцев внутри, когда-то питавшихся на помойках. Грязный номер дешевого мотеля им двоим казался иронично уместным. — На рассвете я отплываю, — Крокодайл повесил рубашку на спинку стула, оставшись в одних брюках, и не спешил подходить к постели. Дофламинго прекрасно знал, что этими словами тот пытается обозначить границу, мол, потрахаемся и разойдемся, но он также знал, что этим никогда не ограничивалось. Никто из них не уходил сразу, никто не просыпался на рассвете, потому что совместное утро ощущалось чем-то куда более ценным, чем совместная ночь. Поэтому Донкихот ничего не ответил, только широко улыбнулся и прижался к обнаженной спине. Дешевая лампочка, торчащая из потолка прямо вот так, без люстры, раздражающе замигала, и Дофламинго шевельнул указательным пальцем, присоединяя невидимую нить к выключателю и дергая его вниз. За окном все равно ярко горели фонарь и неоновая вывеска мотеля, создавая в номере какой-то холодный полумрак, отчего кожа Крокодайла выглядела бледнее обычного. Так хотелось оставить на этом светлом полотне кровавые идеально ровные порезы, но Дофламинго знал: какую бы сеть он ни вил, какую бы неприступную клетку ни создавал, песок все равно просочится сквозь. Может, поэтому от одной мысли о Крокодайле у него что-то горячее сворачивалось внутри. В номере было слишком тихо, атмосфера окутывала их хрупким коконом, заставляя глубже погружаться в собственные мысли, но из оцепенения обоих вывел чужой хохот в коридоре — кажется, кто-то заселялся в соседний номер. Крокодайл усмехнулся и развернулся, решив больше не тратить время. Он властно вцепился в затылок Дофламинго, заставляя того наклониться, и приблизился к губам, но так и не поцеловал. Было забавно наблюдать за выражением чужого лица, приоткрытыми в жажде ласки губами, дрогнувшими светлыми ресницами и сведенными жалобно бровями, будто поцелуй был жизненно необходим. Не коснувшись губ, зато насмешливо фыркнув, Крокодайл отпустил его и направился к постели, на ходу расстегивая брюки и переступая через них. Дофламинго даже не знал, что может так сильно разозлиться за долю секунды. На виске проступила вена, а холодный свет фонаря отразился на натянувшихся нитях. В кожу они не впивались, но это пока что — пальцы Донкихота подрагивали в желании затянуть сеть потуже. А Крокодайл лишь бросил на него снисходительный взгляд. Без источника воды эти штуки не причинят ему никакого вреда. Из них двоих в условиях обшарпанного, но сухого мотельного номера именно Крокодайл был опасным, мог ведь просто протянуть руку и оставить от Дофламинго высушенный труп, но вместо этого он стоял, опутанный нитями. — Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда меня дразнят, — Донкихот широко улыбнулся, но без очков эта улыбка была плохой маскировкой, потому что глаза у него были страшные, наполненные безумием и злостью. Крокодайл насмешливо дернул уголком губ, одним взглядом отвечая: «Поэтому и дразню». Они молча смотрели друг на друга, будто ожидали, кто первым сорвется, и Дофламинго стал затягивать нити туже, высчитывая мгновения до того, как мужчина перед ним буквально рассыпется, но тот все еще стоял, обездвиженный и чувствующий свое превосходство. Он позволял удерживать себя. Первым сдался Дофламинго. Его гнев схлынул так же быстро, как и возник, а этот номер они сняли не для того, чтобы меряться силой и влиянием. Шагнув ближе, он провел свободной рукой по щеке мужчины, погладил большим пальцем край шрама и наклонился, чтобы наконец получить свой долгожданный поцелуй. Крокодайл встретил его приоткрытым ртом и охотно пропустил язык внутрь, чувствуя, как нити исчезают с тела. Вторая рука Донкихота легла на поясницу, придвигая мужчину ближе, и тот не стал сопротивляться, вжимаясь в сильное тело. Единственной ладонью Крокодайл прошелся вверх по широкой груди, самодовольно отметив, как быстро колотится чужое сердце, и устроил ее на затылке, взлохмачивая пальцами короткие светлые волосы, а поцелуй все не кончался, будто Дофламинго не мог насытиться. Пришлось толкнуть его на кровать, чтобы дать себе хотя бы нормально подышать. Под весом сильного высокого тела постель, определенно видавшая многое, жалобно скрипнула. — До утра эта кровать не доживет, — усмехнулся Дофламинго, приподнимая бедра и стаскивая с себя яркие штаны вместе с бельем. — Если так, вышвырнем владельца мотеля из его собственной спальни и устроимся там, — Крокодайл тоже не сдержал улыбку, скинув свое белье, а затем устроился между длинных ног и провел ладонью от бедра вверх по рельефному торсу, снова по широкой груди и слегка сжал пальцы на горле Дофламинго, наклоняясь и прихватывая зубами его нижнюю губу. Донкихот чуть опустил ресницы, чувствуя себя умиротворенно. Напряжение, скручивающееся внутри в какой-то ком, отпустило, распуталось из комка в ровные шелковистые нити и растеклось по телу возбуждением. Крокодайл плавно терся о его пах своим, жарко выдыхая в губы, и ловить эти вздохи было сплошным удовольствием. Рука на горле не перекрывала доступ воздуха, но приятно давила — для Дофламинго это было своеобразной лаской, и он с довольным видом провел ладонями по широкой спине мужчины, призывая того вовсе лечь сверху. Вот так, кожа к коже, чтобы чувствовать, как напрягаются мышцы друг друга, как двигается грудная клетка при дыхании. Одна рука скользнула вверх по спине, и длинные пальцы зарылись в темные шелковистые пряди, но поцелуя не последовало — Дофламинго просто смотрел в глаза любовника и улыбался. — Что, нравлюсь? — усмехнулся Крокодайл, не совсем понимая, как реагировать на этот пристальный взгляд. — До смерти, — с придыханием ответил Донкихот и резко оттолкнулся от кровати, переворачиваясь и подминая мужчину под себя. Еще один жадный поцелуй с примесью хриплых стонов заставил кровь кипеть, а терпение улетучиться. Одним плавным движением Дофламинго сполз вниз и обхватил губами член, почти сразу насаживаясь горлом. От такого напора Крокодайла чуть не подкинуло на постели, и он вцепился единственной рукой в потертое покрывало. Дофламинго даже не оторвался от своего занятия, продолжая ритмично двигать головой, вжимать языком член в нёбо и пропускать головку в расслабленное горло, а руку завел назад, дернув пальцем. Смазка, притянутая за тонкую нить, выскользнула из кармана розовой шубы, приземлилась на кровать и была тут же схвачена. Крокодайл еще не успел привыкнуть к ощущению узкого горячего горла на члене, как почувствовал прикосновения еще и к сфинктеру. Он невольно выгнулся и хрипло застонал — эти чертовы паучьи пальцы ему иногда даже снились, и Донкихот определенно умел управлять его телом без помощи дурацких нитей. — Черт, как же ты раздражаешь, — произнес он, зарываясь усеянной перстнями рукой в светлые волосы и пытаясь хоть как-то контролировать ритм. Раздражала его именно потеря контроля над ситуацией, над собой, над происходящим, но с Дофламинго по-другому не бывало. Однако все это компенсировал откровенно голодный и дикий взгляд Донкихота в ответ. Такими темпами и до оргазма недалеко, поэтому Крокодайл оттянул мужчину от своего члена и довольно усмехнулся, глядя на припухшие губы и перепачканный слюной подбородок. Пальцы внутри остановились, но все равно даровали чувство наполненности, а второй рукой Дофламинго смазывал член, и при одном взгляде на это, Крокодайл расплылся в улыбке. И чем шире была его улыбка, тем шире он разводил ноги в приглашающем жесте, прекрасно зная, что эмоциональному Донкихоту от этого по-настоящему сносило крышу. Перед его телом никто так не преклонялся, как этот безумный… «мальчишка» — хотелось так назвать по старой памяти, но они оба давно не подходили под это описание. Дофламинго уже не был тем взбалмошным, сквернословящим комком злости с торчащими во все стороны светлыми волосами, но вспоминать о тех временах все равно было приятно. Унестись на волне воспоминаний в прошлое ему не дало слишком приятное настоящее: Донкихот вошел весь, до конца и сразу стал двигаться, не дав ни секунды передышки. Некоторая болезненность Крокодайлу даже нравилась — ничто не напоминает о том, что еще жив, так, как боль — и он обхватил ногами сильное тело, нависающее над ним, пока ритмичные и размашистые толчки выбивали весь воздух из легких и заставляли пальцы на ногах поджиматься. Деревянная спинка хлипкой кровати билась о стенку в такт этим толчкам, и они оба наслаждались отбиваемым ритмом, отзывавшимся чем-то первобытным в их разумах. А вот соседи, похоже, были не в восторге. Из соседнего номера послышалась звучная ругань, а за ней раздался хаотичный стук в тонкую стену. Крокодайл в ответ на это тихо засмеялся, а Дофламинго присоединился к нему секундой позже. Они смотрели друг другу в глаза, откровенно потешаясь над разошедшимся соседом. А то, что у них появился невольный слушатель, даже несколько заводило: Донкихот наклонился, жадно впиваясь в губы и целуя так, что его любовник начал задыхаться и царапать широкую спину в попытках то ли прижать сильнее, то ли заставить отстраниться. Стук и ругань затихли, и Крокодайл запрокинул голову, вопросительно глядя на стену с потрескавшейся краской. Секунда, две, три… Долбиться начали уже в дверь. Человек по ту сторону орал несвязные ругательства и даже не скрывал того, что сильно пьян. — Вот это уже не весело, — Дофламинго перестал двигаться, повернул голову к двери и широко улыбнулся. Будь на нем очки, это можно было расценить как легкое раздражение, но Крокодайл видел его взгляд и, честно говоря, был совсем не против того, чтобы с тем пьяницей разделались жестоким образом — его настойчивость была уже не просто раздражающей. Вот только совсем не хотелось отпускать Донкихота от себя и лишаться уютного тепла сверху, поэтому Крокодайл запустил пальцы в светлые волосы и снова притянул мужчину ближе к лицу, чтобы вовлечь в долгий, тягучий поцелуй. Дофламинго быстро переключился на любовника, с удовольствием закрыв глаза и тихо застонав, вот только когда он попытался обнять мужчину, то обнаружил, что левая рука, часть плеча и груди рассыпались по покрывалу песком. Он с сожалением оторвался от губ, зато с интересом проследил взглядом, куда вела песчаная дорожка — предсказуемо к двери. Крики и стук по ту сторону резко прекратились, послышался лишь глухой звук упавшего тела. Песок с тихим шуршанием вернулся на место, и Донкихот ласково прижался губами к левому плечу, звонкими поцелуями поднялся по шее и закончил на гладкой щеке. Теперь у них под дверью валялся высушенный труп, и оставалось надеяться, что никто не наткнется на него прежде, чем они закончат. Или если наткнутся, то хотя бы не станут долбиться в хлипкую фанерную дверь, иначе трупов станет только больше. — Ну и чего ты замер? — Крокодайл смотрел насмешливо и гладил светлые волосы, но в следующий момент оттолкнулся и подмял Дофламинго под себя. Член даже не успел выскользнуть из тела, и все, что оставалось — начать двигаться. Сначала плавно, чтобы подразнить и насладиться восхищенным, полным вожделения и любви взглядом на себе, а затем все быстрее до сбившегося дыхания, запрокинутой головы и закатывающихся в удовольствии глаз. Вместо стука спинки о стену теперь было глухое поскрипывание досок старой кровати, но оно нисколько их уже не беспокоило. Черта, за которой внешний мир и любые неудобства переставали существовать, была пройдена. Дофламинго, кажется, тоже уже ничего не слышал, все его естество было сосредоточено на сильном теле мужчины, которого хотелось трогать, гладить, стискивать длинными пальцами, а взгляд то и дело цеплялся за остро выступающий кадык на открытой шее. Крокодайл даже не вздрогнул, когда ощутил нити на коже, лишь хищно улыбнулся и вперился взглядом, полным похоти, в любовника, а тот демонстративно шевельнул пальцами, вот только под нитями, впивающимися в кожу, так и не выступило ни капли крови. Вместо этого с шеи мужчины посыпались мелкие песчинки, и Дофламинго сел, обхватывая руками разгоряченное тело и убирая нити прочь. Влажный язык прошелся по коже там, где отчетливо пульсировала артерия, Донкихот ощутил, как песок оседает во рту, но это значило лишь то, что частичка Крокодайла теперь внутри него. Иногда ему казалось, что все чувства в нем были какими-то… глухими. Будто он ощущал все из-под толщи воды, жил исключительно по плану, руководствовался разумом, а пустота внутри становилась самой настоящей бездной. Однако с Крокодайлом, человеком, которого он ненавидел, уважал, хотел стереть в порошок и в то же время заключить в объятья и никогда не отпускать, он чувствовал. Он снова жил, а не выживал. Плевать, была ли это скрипучая кровать мотеля или грязный пол, да даже холодная земля, главное, что он чувствовал каждой клеточкой своего тела и видел отражение собственных чувств в чужих глазах. Можно было быть жестоким, беззащитным, раздражительным, нежным или грубым — каким угодно, потому что они понимали друг друга. Запустив длинные пальцы в темные, немного слипшиеся от пота пряди, Дофламинго заставил мужчину наклониться, и теперь они прижимались лбами, их надрывистое дыхание смешивалось, а движения становились резкими и хаотичными. Слова, произнесенные на пике их возбуждения и сразу после оргазма, быстро забудутся на утро. Вернее, они оба сделают вид, что ничего не слышали. Однако сейчас внутри все дрожало, щемило и тянулось навстречу. Сейчас можно было обнажиться не только физически. Кровать, надо отдать ей должное, все же выдержала, и теперь в номере была тишина. Крокодайл курил и медленно выдыхал дым в потолок, зажав сигару зубами. Рука его покоилась на светловолосом затылке, пальцы однообразными движениями массировали голову и шею Дофламинго, а тот вслушивался в сердцебиение под щекой. В коридоре раздались шаги, отчего Донкихот чуть напрягся, ожидая криков и стука в дверь их номера, под которой лежал труп, но шаги прозвучали мимо, чуть подальше скрипнула, а затем захлопнулась дверь. Крокодайл усмехнулся и вытащил сигару изо рта, чтобы ее потушить, а Дофламинго приподнялся, поймав губами сизый дым и напрашиваясь на поцелуй. Никому нет дела ни до кого в этом дешевом грязном мотеле. Сейчас этот мир был только для них двоих.