Поцелуй в лоб

Как же ты ненавидишь людей. Задаёшься вопросом: Зачем детей с раннего возраста учат доброте и всепрощению, если они все равно становятся ужасными? Ужасные дети вырастают в ужасных родителей. В ужасных отцов. Мама, добрая душа, учила тебя милосердию так же, как и всех, но, почему-то, это оборачивается плохо только для тебя. Если бы не твоя излишняя мягкость, то ты не сидела бы сейчас в слезах. Не умеющая сказать слово поперёк действиям своего ужасного отца. И не прижимала бы к груди кровоточащую руку. Странно находить способ расслабиться и выпустить свою боль в самоистязании. Есть же много способов кроме этого, так почему же ты выбрала именно этот? Сложно сказать. Получилось, что это как алкогольная зависимость–попробуешь один раз, второй, третий и наконец не сможешь остановить себя. Это не нормально. Так делать нельзя. Так делают только самоубийцы. Это всё тебе говорили когда ты расспрашивала об этом. Но ты не хочешь умирать. Тебе просто хочется выпустить все накопившееся внутри. Так хочется рассказать об этом, хочется, чтобы поддержали. Но рассказывать некому. Все, как по заученной бумажке, говорят что таких людей отправляют лечиться в дурдом. Не хочется до конца своих дней гнить в таком месте. Может, если бы ты была более сдержанной, этого бы не случилось. Может, если бы ты была более устойчивой к такому и могла дать отпор, этого бы не случилось. Можно долго размышлять о том, что ты могла бы сделать, хотя, когда дело уже сделано, какой смысл гадать что могло быть, а что не могло? Всё равно хотелось лишний раз об этом подумать. И ты бы долго сидела в размышлениях, если бы не услышала.. Шаги. Быстрые шаги. Тело пронзает страх. Если кто-нибудь увидит тебя с этим, до самой смерти тебе сидеть в дурдоме. Кидаешь лезвие под кровать и думаешь, как срочно очистить руку. Хочешь встать, но тело как будто стало свинцовым. Не пошевелиться. Не подняться. Раздаётся стук. Он повторяется три раза, а твоё сердце начинает биться в три раза быстрее. Нельзя. Ну же, скажи что нельзя.. Не можешь произнести ни слова. Изо рта выходят только хрипящие звуки. Не находишь ничего умнее, чем прижать руку ещё ближе к себе, чтобы кровь не так сильно бросалась в глаза. Может быть, если ты ничего не ответишь, за дверью подумают что тебя нет и уйдут? Видимо приняв твоё молчание за приглашение войти, слышишь как скрипучая дверь открывается и в комнату заходит он. Доктор Ливси. Уж кого-кого, а его ты точно не хотела видеть сейчас. Ты никого не хотела видеть сейчас, но его в большей степени. Ливси всегда считал тебя пусть иногда пессимистичной, но в целом жизнерадостной девочкой. Не хотелось рушить этот образ в его глазах и рассказывать о своих шрамах. Он же доктор. Он точно разочаруется в тебе. А видеть разочарование вызванное тобой, было бы гораздо больнее, чем то, что ты себе наносила. Вжимаешься спиной в бок кровати и зажмуриваешься. Надеешься, что он тебя не заметит. –Эй! Ты здесь? Решила поиграть в прятки? Оу.. Заметил тебя. Чёрт возьми, конечно он заметил тебя, ты ведь сидишь на видном месте. Не решаешься открыть глаза и повернуть к нему голову. По опухшему виду, он сразу поймёт, что что-то не так. Пусть он не подходит. Пусть он уйдёт.. –Чего это ты тут сидишь? Тебе плохо? В голове звучат слова: "Да, но лучше бы вы об этом не узнали", но озвучить ничего не можешь. Придумываешь лихорадочные оправдания, но каждое хуже предыдущего. Тем более, доктор довольно проницательный человек, скорее всего, он вычислит твою ложь с первого же слова. В любом случае времени на это уже не осталось, он уже подходит и садится напротив тебя –Ты что плачешь? Откуда тут кровь?! Кровь. Конечно же, в истеричных попытках что-то сделать, ты забыла стереть кровь с пола. Теперь даже нет смысла оправдываться, раз уж он заметил. Конечно, можно попытаться, но что ты скажешь? Упала и из носа пошла кровь? Он же не дурак, поймёт, что ты врёшь. Судя по его твёрдому голосу, он увидел как ты прячешь руку и уже обо всём догадался. Кажется, это первый раз, когда ты не слышишь привычного весёлого голоса, сопровождающего его везде. –Покажи мне руку. Мотаешь головой, проезжая лицом по коленям. Всё ещё не можешь поднять на него взгляд. Боишься, что увидишь в его глазах отвращение. Последнее чего бы тебе хотелось, это получить отвращение от Ливси. Чувствуешь, как его ладонь касается твоей и слегка сжимает. Она очень тёплая. В тот же момент над твоим ухом раздаётся тихий баритон: –Не бойся. Я просто посмотрю, в конце‐концов, я врач. Хочешь сказать "все вы так говорите", но его голос действует на тебя успокаивающе. Да и ему ты доверяешь больше, чем кому-либо другому. Смысла скрывать нет. Ладонью, тянет твою руку на себя, а ты уже не сопротивляешься. Поднимаешь на него глаза в ожидании увидеть отвращение, но ты его не видишь. В его глазах только крайняя обеспокоенность и ничего дурного. Ты ему не отвратительна. Он не будет сдавать тебя в дурдом. Уже от этой мысли с души словно падает огромный камень. Он уже догадался, что увидит на твоей руке, но это всё равно было чем-то, из ряда вон выходящим, тем более, что ты сделала это сама. В любой случае, он справлялся с вещами и посложнее, так что просто тяжело вздыхает и пододвигает к себе свой саквояж, начиная в нём что-то искать. Он всегда носит этот саквояж с собой? Сколько ты его видела, он почти всё время с ним. Скорее всего это из-за его профессии, но ты всё равно ставишь себе пометку что как‐нибудь обязательно спросишь. Пока ты раздумывала о саквояже, он уже открывал резко пахнущий бутылёк и выливал его на тряпочку. Хочешь отстраниться, но он уже крепко держит твою ладонь и не даёт отстраниться. Начинает протирать этой тряпкой твою руку от крови и ты шипишь. Краем глаза замечаешь этикетку, на которой выведено большими буквами "Марганцовка". –Тише. Нужно было думать об обеззараживании раньше, было бы не так больно, а теперь кровь запеклась и её надо оттирать с особым усилием. Немного осталось, потерпи. Закончив с промыванием ран, он достаёт бинт и перевязывает руку. Садится рядом с тобой и приобнимает одной рукой. Всё так же сжимает другой рукой твою. Немного давит и прижимает к своему плечу. Его большой палец медленно поглаживает твою ладошку. –А теперь рассказывай. Мне уж очень интересно, по какой причине ты довела себя до такого состояния. Не можешь противостоять, и думаешь, раз уж он не накричал на тебя до этого, то можно и поделиться. Рассказываешь всё, с самого начала и ничего не умалчиваешь. После всего этого уже не хочется ему врать или что-то скрывать. Ливси слушает не перебивая. Вообще ничего не говорит. Когда ты заканчиваешь свой рассказ, он продолжает молчать. По прошествии нескольких минут он, наконец, произносит: –Это всё ужасно. Даже слишком. Но почему ты не рассказала об этом мне? Говоришь, что боялась встретить осуждение и отвращение. Каждый говорил, что это не нормально и раз уж он врач, то наверное сказал бы тоже самое. И сдал бы в дурдом. Судя по помрачневшему лицу, это точно не то, что он ожидал услышать. –Отвращение? Дурдом? Если ты думала так всерьёз, то это даже не смешно. Конечно, я не одобряю это твоё увлечению, но отвращение.. –Простите... –Не надо просить прощения. Просто пообещай, что будешь рассказывать о таких проблемах. Я попробую помочь тебе, что бы самоистязание перестало быть твоим основным занятием. И с твоим отцом мы разберёмся. Он легонько потрепал тебя по плечу и по его лицу расползлась эта привычная, успокаивающая улыбка, что ты, несмотря на слёзы, тоже улыбаешься. –Хорошо. Обещаю. –Вот и умница. Поцелуй в лоб.