Безумец

Костя, кажется, обезумел. Мелкие кражи, редкие нападения, стычки преступных группировок - на всё это ещё более-менее спокойно можно было закрыть глаза, учитывая то, что время непростое, всё-таки. 90-ые - сложный для всех период, Челябинск и сам намучился за это время, и в какой-то степени даже понимал всех этих уставших от тяжёлой жизни людей, которым уже было абсолютно неважно, как в таких условиях выживать. Понимал, но оправдать их жестокости не мог. Вообще, Юра очень хотел надеяться, что уже никто из его близких сильнее, чем Магнитогорск, не пострадает. В память слишком уж сильно врезался, да так и остался там, иногда всплывая, образ - Серёжа с бледным лицом, черными кругами под глазами из-за недосыпа и стресса, сидел на краю кровати, сжимая в руках стакан с водой и никак не мог унять дрожь. -Всё хорошо, сын, всё хорошо, -Юра обнял его тогда, хлопая по плечу. -Всё позади, слышишь? Магнитогорск смотрел на него как-то запуганно, будто не верил, что для него все плохое уже позади, и только иногда дотрагивался рукой до красной полосы на шее. А Челябинск тогда не мог подобрать слов, которые нужно было сказать, и только безумно хотел верить в то, что всё теперь действительно наладится, как он и пообещал. А теперь Екатеринбург. Опять же, кражи и нападения на людей хоть и были, но они были везде, по всей стране. Но расстрел здания? Это уже ни в какие рамки не лезет. Челябинск даже представить боится, какой кошмар творится в Костиной голове. Он бросает свою машину на обочине - потому что пробку объезжать долго, а добраться нужно как можно быстрее, хватает с переднего сидения сигареты и бежит, бежит так, будто во всем мире остался только он один. Ну и Костя, конечно же. Ключи от квартиры у него есть - Екатеринбург сделал ему дубликат почти сразу же, как они сошлись. Как давно это было? Вроде бы, где-то в восьмидесятых, но Челябинск думает сейчас не об этом. -Костя! -он забегает в первую попавшуюся комнату, даже не думая, просто ищет хозяина квартиры. -Костя, ты чего удумал, зачем ты... Екатеринбург кидает на него хмурый, исподлобья, взгляд, закусив зубами сигарету. Юра замирает, как вкопанный, на пороге, и замечает, насколько сильно в комнате накурено. И наверное, если бы он сам не курил почти так же сильно, как минимум раскашлялся бы в ту же секунду, как зашёл. Екатеринбург разложил на столе оружие (Юра хотел надеяться, что это всё, что у него есть). Несколько ножей, три пистолета, и ещё один Костя чистил какой-то серой, будто замасленной тряпочкой. А на краю стола лежали деньги - несколько купюр и около двадцати монет, и Челябинск даже подумать боялся, откуда они у него взялись. -Привет, -Екатеринбург улыбается, но с сигаретой в зубах его улыбка пугает и больше походит на оскал. -Да иди ты сюда, чего встал там? Юра хмурится, но подходит, засунув руки в карманы. -Костя? -спрашивает он заметно напряжённо, с опаской. -Ты что творишь? -Собираюсь прогуляться. Екатеринбург стряхивает сигарету над пепельницей, а Челябинск замечает его разбитые, покрасневшие костяшки. Он отчаянно не хочет принимать худшее, понимать, что тот, кого он полюбил и с кем был уже больше десяти лет, стал таким жестоким преступником. Но все говорило само за себя. Деньги сложил, оружие готовит, куртку нацепил уже. Кожаная эта, Уралов её надевал только тогда, когда собирался выходить со своей группировкой на улицу - грабить, нападать на людей с оружием, отравляя собственное население страхом, отравляя свою душу. -Подсчитай, сколько тут, -произносит он, кивнув в сторону денег, лежащих на углу стола. А Юре не то что считать их - смотреть даже на это всё противно. Потому что он видит мелкие красные пятнышки на верхних монетках и прекрасно понимает, откуда тут взялось такое богатство. -Я не хочу. Екатеринбург поднимает вопросительный и немного жёсткий взгляд. -Не хочу! -Челябинск бьёт кулаком по столу и сбрасывает деньги со стола. Монетки со звоном летят на пол, отскакивая и разлетаясь в разные стороны, следом медленно опускаются купюры. -Костя, ты с ума сошёл? Что ты творишь?! Тот хмурится и убирает сигарету в пепельницу. -Повтори. -А повторю, -Татищев складывает руки на груди. -Что ты устроил? Даже ограбления - это уже ненормально, а тут обстрел здания?! -А ты с каких пор такой правильный стал? Екатеринбург подходит ближе, нависает сверху, а Юра держится изо всех сил, чтобы не начать отступать и не уткнуться в итоге в стену. Хоть ему и нравилось, когда Костя его так по-собственнически прижимал, но сейчас был совсем другой случай. -Костян, то, что ты делаешь, это не... -Заткнись, -Екатеринбург толкает его к стене и тут же подходит почти вплотную. -Что это такое с тобой произошло, с каких пор ты о людях заботишься? Святым стал? Или просто людей полюбил? -А тебе на людей плевать, получается?! Екатеринбург хмурится, прижимает Юру к стене, но не злится. Пока. Чего не скажешь о Челябинске - он смотрит чуть ли не с яростью и уже готов, в случае чего, к рукоприкладству. Но злится он даже не на Костю - на распад Союза, на тяжёлые времена, на расцвет преступности - на всё подряд и всё, что угодно, только не на Костю. Потом в голову приходит внезапная мысль. Взгляд скользит по шее Уралова и ниже - по выпирающей ключице, по воротнику рубашки, верхняя пуговица которой опять расстёгнута. Челябинск тяжело сглатывает и тянется к ней руками, начиная расстёгивать. Екатеринбург хмыкает. -Уж не знал, что на тебя так разговоры о правильности действуют. Юра шипит, отстань, мол, и стягивает Костину куртку с левого плеча. Расстёгнутой сверху рубашки вполне достаточно, чтоб открыть грудную клетку и увидеть ожог на коже - серьёзный и по виду очень болезненный. -Кать, -злость спадает, будто старая кожа, являя на свет что-то другое под собой. -Ты же никогда не был таким. Перестань, пожалуйста, я... -А ты всё это той своей дальней родственнице тоже высказываешь? Екатеринбург обхватывает Юрины запястья - держит крепко, не давая вырваться, и внезапно утыкается носом в макушку. Юра даже удивляется - такое неожиданное проявление нежности больше похоже на совсем-совсем маленького Костю, века так из девятнадцатого. Челябинск вспоминает того юного мальчишку, который так смущался при виде него, который влюбился, кажется, в свой первый и единственный раз, и почему-то душу охватывает какая-то тёплая нежность. -Если ты про Казань, то мы с ней уже лет тридцать не виделись. -Про Казань. Костя отрывается от Татищевской макушки и смотрит в глаза - пристально так. "Ты собирался уходить", - думает Юра. Он внимательно вглядывается в черты лица, в глаза, во всё - будто хочет разглядеть хоть что-то от того краснеющего от смущения милого мальчишки в этом безумце, которого он полюбил. И хочется стащить с Кости ставшую дурным предзнаменованием куртку и вечно не застёгнутую до конца рубашку, хочется растрепать волосы и вымыть, как следует, лицо, чтобы убрать эти тёмные круги под глазами. Но Челябинск улыбается, думает - дурак, любым его любит, главное, что рядом и главное, что живой. А Уралов, будто заметив перемены в Юрином настроении, отпускает его руки. Юра тут же тянет их вперёд и вверх - ну точно дурачок, даже улыбается соответствующе - и обнимает Екатеринбург за шею. -Костян, -улыбка почему-то становится чересчур ласковой и печальной. -Пожалуйста, не уходи сегодня никуда. Побудь со мной. Костя от такого вполне ожидаемо удивляется, и Челябинск думает - хочет спросить что-то вроде "Что это за нежности такие? Ты свихнулся, что ли?" Но какая разница сейчас? Если Юра и свихнулся, то явно не в одиночку. Он приподнимается на цыпочки - Костя высокий стал, зараза - и обнимает, прижимает к себе. -Я тебя люблю, люблю больше всего в этом гребаном мире, -Челябинск, вроде бы, немного хочет сказать, но язык будто развязывается, и он начинает говорить и говорить, и всё не может остановиться. -И боюсь, что ты, идиот, ошибку совершишь и будешь жалеть об этом. -О какой ошибке ты говоришь? -Екатеринбург, кажется, как-то не очень по-доброму ухмыляется, а Юра зарывается пальцами в его волосы, пытаясь прижать ближе к себе. Хотя, казалось бы, куда уж ближе? -Ты ведь сам знаешь. И жмется отчаянно, будто боится, что его сейчас оттолкнут да выбросят, как что-то ненужное. Костя молчит, и молчание будто длится вечность. И он сам решает, когда стоит заговорить, разрушая настолько гнетущую тишину. -А я понял, -он отстраняется, ровно настолько, чтоб Юра видел его лицо. -Ты просто не хочешь, чтоб я уходил? Челябинск неожиданно фыркает. -Да, -он снова приподнимается на цыпочки и шепчет Уралову прямо в ухо, шепчет как-то совсем вкрадчиво. -Я хочу, чтобы ты остался со мной. Секунду они молчат и стоят неподвижно, в комнате посреди сигаретного дыма и звуков вечернего города, которые проникают сквозь прикрытую форточку. Екатеринбург отстраняется, скидывает со стола все вещи - пистолеты и ножи, в основном, и толкает Юру к столу, совершенно точно давая понять, чем он решил заменить свою позднюю "прогулку". Из горла вырывается болезненный стон, когда Юра проезжается спиной по острому краю стола. Но все неприятные ощущения быстро сменяются другими - ведь Костя так правильно нависает сверху, стягивает потихоньку с его плеч куртку и припадает губами к шее. Челябинск чувствует, как Уралов прокладывает дорожку из укусов на его почти белой шее - кусает сильно, в привычной себе манере, и тут же целует место укуса, будто просит прощения. Юра тянется к чужим волосам, пытается растрепать, его ведёт от этих укусов и поцелуев, и очень быстро дыхание учащается. -Костян, -Татищев тянется рукой к месту ожога, но дотрагиваться боится. -Тебе же больно. Екатеринбург бросает снисходительный взгляд и прикладывает его руку к ожогу. А Челябинск, на самом деле, совершенно точно не знает, каким он окажется на ощупь, но удивляется, потому что ожог всего лишь немного суховатый и чуть теплее, чем кожа вокруг. -Он не такой больной, как кажется. Юра по-доброму ухмыляется и уходит в свои мысли - ненадолго, ровно до того момента, когда Костя дёргает его рубашку. Пуговицы отскакивают на пол, а Челябинск морщится, изображая крайнее недовольство. -Опять их пришивать, -шипит он, когда чувствует на шее горячие мокрые поцелуи. Уралов усмехается - Юра сейчас быстро забудет и о пуговицах, и обо всех проблемах, и обо всём-всём в мире. Юра действительно забывает, забывает в ту же секунду, как остаётся без рубашки - она отбрасывается куда-то в сторону, а Челябинск с прищуром усмехается. -Это нечестно, -он говорит тихо и ластится, будто кот, нашедший свой тёплый и солнечный уголок. -Почему ты с меня уже почти всё снял, а сам до сих пор полностью одетый? -Так сними. Екатеринбург раздвигает ноги Юры и снова нависает, опираясь руками в стол. Татищев усмехается и продолжает уже начатое - снимает и куртку, при чём с огромным удовольствием и потаённой ухмылкой, сразу отшвыривая её подальше, и рубашку, которая уже держалась на 2-3 последних пуговицах. От такого вида его совсем уж сильно ведёт, а в груди резко спирает, не хватает воздуха. И жарко. Просто до ужаса. -Погоди, погоди, -Юра цепляется пальцами в Костины крашеные волосы и оттягивает его от себя. -Давай... Давай не здесь. Тут неудобно, и... Екатеринбург хмыкает и обхватывает его за талию, приподнимая. Челябинск совсем не лёгкая девушка, но Косте слишком часто приходится его на руках носить - привык уже, получается. По пути Юра не выдерживает - целует его со всей страстью, какая только у него есть, а Екатеринбург на такое отвлекается и случайно ударяет его об дверной косяк спальни. -Прости. -Ничего, -Челябинск снова шикает, когда его кидают на широкую кровать. Она глухо скрипит под его весом, но этот звук на фоне шуршания одежды и прерывистого дыхания остаётся незамеченным. Татищев оставляет ярко алеющие укусы на Костиной бледной шее, и на какую-то секунду в голову закрадывается мысль - будет ли Уралов после такого носить не застёгнутые до конца рубашки? Или будет выставлять шею на всеобщее обозрение? Если так, Юре хочется наставить таких меток побольше. Метки, как будто кричащие "Моё, моё", чтоб каждый знал, что Екатеринбург занят, занят серьёзно и надолго, а "надолго" для Юры понятие очень даже растяжимое, почти как "навсегда". Эти мысли быстро покидают голову, оставляя место только безудержному желанию и пожару во всем теле. Челябинск надрывно стонет - раздосадованно, нетерпеливо, и тянется пальцами к чужому ремню. -Ты сегодня решил всё сделать сам? -Костя с вызовом ухмыляется, поглаживая чужой живот, зная, что распаляет этим Юру ещё сильнее, чем вообще возможно. -Да ты просто долгий очень, -пряжка ремня сгибается в другую сторону и застревает там. Челябинск дёргает её ещё несколько раз, а потом раздражённо откидывает голову на подушки. Екатеринбург ухмыляется и смотрит - важно так, даже как-то по-хозяйски, а Юре только от этого его взгляда хочется снова застонать, и снова от досады и пожара где-то внизу живота. -Потерпи немного, -Костя давит коленом на его пах и припадает губами к шее. Юра обнимает его, выгибается дугой и пытается прижаться сильнее, шумно выдыхает сквозь зубы, чувствуя на своей коже укусы. Ему плохо, ему жарко и воздуха не хватает - хочется накричать уже на Костю, чтоб не медлил. А тот стягивает с него запыленные с улицы брюки и почему-то засматривается на бледные, почти белые ноги с острыми коленями. Юра закрывает лицо ладонями, и чувствует каждое прикосновение к себе намного, намного острее. И поэтому когда Екатеринбург наконец входит, до конца, при чём, и замирает, Татищеву кажется, что он только что получил удар током в несколько сотен вольт. Он выгибается в спине, глаза закатываются, а с губ срывается хриплый и тихий, полный облегчения, стон. Юра снова обнимает Костю, впивается искусанными ногтями в спину, чувствует странный темп толчков - то ускоряющийся, то замедляющийся до невозможности, абсолютно лишённый какой-либо закономерности, и тяжело дышит в чужое ухо, пока ещё не срываясь на стоны. Почему-то каждый их раз такой - каждый как первый, по крайней мере, для Челябинска точно. Он и в первый раз обнимал, прижимался и глотал слёзы от наслаждения, и в пятый, и в десятый, и все-все остальные. Юра не считал - просто брал от момента всё, что мог. В какой-то момент глаза будто ослепляет вспышка света, Челябинск совсем сильно хрипит севшим от долгих стонов голосом, а потом постепенно возвращается на эту бренную землю, чувствуя покалывание во всех конечностях и чувство некой эйфории. Косте требуется ещё несколько толчков, а после Юра чувствует тепло внутри и слышит протяжный стон рядом с собой. Они лежат так несколько минут, а Юра всё смотрит на вздымающуюся от тяжелого дыхания широкую спину, исполосованную царапинами ногтей, и с какой-то нежностью перебирает пальцами взъерошенные мокрые волосы. Это выглядит как идиллия - странная и неприличная для общества, но другой Челябинску и не нужно. Огонь в душе, прихватив с собой страсть, куда-то уходит, а на его место приходит светлое и тёплое чувство. Любовь, наверное. Костя поднимает голову и тянется к Татищеву. Они целуются нежно и расслабленно, даже с какой-то ленцой, так долго, насколько хватает дыхания. -Ты как, Юр? А смотрит ласково - Челябинск слабо улыбается и видит перед собой не грозного бандита, а влюбившегося в него когда-то давно мальчика. -Хорошо, -он как-то мечтательно улыбается и закатывает глаза. -Мне с тобой всегда хорошо. Уралов встаёт с кровати и отходит - всего лишь за одеялом, но Юра вспоминает, куда тот еще буквально полчаса назад собирался, и резко вскакивает. -Костян, ты... -Лежи, -Костя стелет одеяло и заботливо, будто ребёнка, накрывает им Челябинск. А потом он садится на край кровати, берёт с тумбочки зажигалку и сигарету из упаковки и закуривает. Татищев считает, что на спину глядеть - удовольствие такое себе, и снова садится, придвигаясь поближе. -Эй, -он хмурится, дёргая Костю за плечо. -Ты так просто возьмёшь и уйдёшь? -Ты о чём? Екатеринбург поворачивается к нему, а Юре хочется всё, что угодно сделать - от отвлечь сексом до приковать цепью к батарее, лишь бы не уходил, лишь бы не осуществил свои безумные и тёмные планы. Челябинск бывает сухим и чёрствым от слова совсем, но иногда ему расплакаться хочется, когда он видит Костю таким. А тот смотрит на него напряжённо, замяв в пальцах сигарету. А потом внезапно смеётся своим едва сиплым от курения голосом и опускает голову на чужое плечо. И так это уютно и нежно, что Челябинск даже теряется. -Юр, -насмеявшись говорит Екатеринбург, -ты же сам хотел, чтоб я остался. Он тушит сигарету и отправляет её в совсем новую и чистую пепельницу на тумбочке, после чего обхватывает Юрино лицо ладонями. -А я сделаю всё, что ты захочешь. -Дурак, -с наигранной обидой отвечает Юра, обнимая его. Он почти сразу чувствует руки на своей спине, чувствует крепкие, такие необходимые сейчас объятия, и снова задумывается. Екатеринбург совершает глупые и неправильные поступки, с этим не споришь. Но Юра знает его лучше чем кто-либо, и знает, что тот просто так на такое не пошёл бы. Просто ему особенно тяжело, он сейчас вряд ли видит другие способы выжить. Но ничего. Челябинск клянётся себе сделать всё возможное, чтобы вытащить его из этой дыры. Потому что Костя - самый близкий, самый дорогой ему человек во всём чёртовом мире. Ну и потому что... -Я тебя люблю, идиот ты, -шепчет он, совсем-совсем тихо, но Костя ласково улыбается, и Юра чувствует, что тот его слышит. ...он безумец, которого Юра полюбил.