Эльдорадо

«Все в мире краски движение взрыв свет Жизнь расцветает за окнами солнца Оно переполняет мой рот Я пьян я созрел И падаю прямо на улице солнцем просвечен» Блез Сандрар, «У пяти углов», 1914

В клубе на углу Мотцштрассе и Калькройтштрассе душно и громко — накурено и весело, и всюду — так красиво. Олег рассматривает посетителей с интересом, сцену — со смущением. Сегодня Мерлен Барди танцует для посетителей — и полуобнаженное тело сверкает в лучах, корсет отливает камнями, и острые соски так беззащитны и так вызывающе — грязь, вкус, высокое и ничтожное сходилось в ней — звезде Берлина. Двадцать девятый год — еще месяц назад на улицах гремели выстрелы — коммунисты подстрекаемы новостями из новой страны, скандируют лозунги и ничего не боятся, опьяненные непроходящим чувством поражения — полиция стреляет в упор. Танец лепил из людей единый организм — конферансье, словно бес и шут, пробегал меж танцовщиц, задирая юбки — за столами первого ряда свистели мужчины и женщины, но Олег молчал, наблюдая. Вдруг горячая рука в пудре опустилась со сцены и схватила его за плечо: — Lächle, Fremder! — взвизгнула танцовщица и, послав воздушный поцелуй, побежала вслед за ускользающими девушками, за кулисы. Маленькому шоу довольно зашумел зал, вторя аплодисментам конферансье. Конечно, Олег осмотрелся еще раз — по нему видно в этом месте, что он чужак. Взгляд скользил по залу в полутьме — авангард и декаданс — женщины в мужских костюмах, мужчины в перьевых шляпах и шубах, и он — такой русский и такой мрачный, пытается понять этот бездумный вкус немецкой пляски — приучиться быть своим. Здесь Олег впервые и увидел его — как озарение, предназначение, откровение. Он сидел в одиночестве за дальним столом и курил так, словно делал что-то бесстыдное — белый костюм сиял в сумраке зала, и только странный зеленеющий цветок притягивал взгляд в белизне пиджака. Олег в смущении отвернулся. Берлин развращал — впивался в губы своей свободой — отчаянным желанием забыться. Вечный праздник за дверями кабаре — истеричный, ревущий. Выходя в городское утро каждый понедельник, Олег чувствует себя чужим — брошенным и одиноким — хаос кризиса смешивается с предчувствием вот-вот наступающего среди местных — завтра мы станем великими вновь — но на углах мужчины торгуют собой в чулках и помаде. Ночью Олег сталкивается с чужим полуголым телом в переулке за бойцовским клубом — тот схватывает за плащ, еле стоя на ногах — давай сделаю лучше, чем твоя жена, поздравить с победой? Олега берет злость и ярость — на земле уже Геворг кричит вслед свое имя, ненастоящее конечно, чтобы он нашел его, когда захочет. А еще через несколько метров — пьяное сокрушение — у меня есть дети! Кокс продают всюду — за аптеками и во дворе кинотеатров, в метро и барах — на шее почти каждого в зале клуба «Эльдорадо» Олег видит аккуратную гильзу, в которой вместо пороха — настоящий яд. Олег нюхает единожды в комнате соседки по квартире, та следует за модой с ужасом не успеть — берет страх и желание. Салли смеется и спрашивает — а правда, что в России теперь настоящий коммунизм? у нас будет так же? и женщины общие будут? У Салли мерзкий рот и мерзкие ноги — она закидывает их Олегу на плечи, и тот с сокрушением чувствует, какая она пресная — американка. Развязная, глупая и даже по-немецки говорящая хуже него, у которого все еще ch не щиплет слух остротой, выдавая мигранта. Салли шепчет, раздирая спину золотыми ногтями — тебе хочется так же. Олег думает, что не понял ее бреда, но она хватает за голову, прижимая — рот в рот — ты хочешь быть на моем месте. хочешь? — Олег бродит по Кляйстштрассе полночи — «золотая миля» лесбиянок к нему безразлична. Проститутки бросают подозревающие взгляды. Через пять часов у него урок с учеником — здесь в ходу математика, Лобачевский и Остроградский. Денег хватает на смутную жизнь — русских Олег встречает редко, и те — стесняясь себя, шепчут на английском. Олег живет с предчувствием катастрофы — и каждое новое наблюдение в нем усиливает ощущение неизбежного — Берлин концентрирует в себе праздник, зная, что грядет траур. В клубе не может быть весело без алкоголя, без порошка или без нежного мальчика льнущего к ногам — трезвый здесь чувствует пир во время чумы. Мужчина в черном за соседним столом платит щедро — опускает в чужой рот свои старые пальцы, мальчик на полу ластится к колену, у него сбился парик, и сетка некрасиво стягивает лоб. Олег косится на слюну, тянущуюся с молодых губ, а потом раз — и соскакивает снова туда — в темноту мрака, где сияет он. Незнакомец снова тянет губы к мундштуку и — Олег решает смотреть до конца — ловит его взглядом, ухмыляется тем самым ртом, пускает дым и покачивает носком ботинка. Звук вокруг уплотняется — Олег понимает, что Ингрид Зейл на сцене, уже снимает перчатку, кидает в зал — стол в третьем ряду шумит, поймав. Но Олег теперь ловит свое — учащенное в груди, разбивающее что-то. Он это упустить не может. Незнакомец отводит взгляд резко — смотрит теперь на Ингрид и аплодирует улыбчиво. На ней один корсет и, в отличие от местных танцовщиц, на лице совсем нет краски — разве что чернеют ресницы. Это эксклюзивная программа — Олегу на входе белозубый немец улыбается призывно, бросает коротко — sie viel wie Sie wollen. Здесь любят красивых людей — Олег экономит собственным лицом. Когда Ингрид стреляет в Олега взглядом, расстегивая первый крючок корсета спереди, официант ставит осторожно на столик бокал белого вина с плавающей в нем неестественно зеленой гвоздикой, отливающей по стеклу — той самой, взволнованно понимает Олег. — Ein Kompliment von einem Anonymen. У Олега сердце стучит вдруг где-то у горла — это впервые так. Не случайно и стыдно, не быстро и мерзко, не странно и безвкусно, а вот так — схватило в груди от одного взгляда. Комплимент от таинственного незнакомца — волнительный намек. Олег думает судорожно, что за загадки? — осторожно косится на мужчин поблизости — но не видит зеленых гвоздик. Набравшись смелости, Олег обернулся — и тут же словил прямой взгляд, цветка на пиджаке мужчины уже не было. От постоянно изменяющегося света было трудно рассмотреть что-то большее — только длинные пальцы, черный изгиб рта, длинные пряди на плече и тяжелый блестящий взгляд. Олег выпил вино залпом, чувствуя как кислит на языке, и поднялся. Ему нечего терять — он скоро упустит последних учеников из-за надвигающейся инфляции, в гимназии его не возьмут, и уж тем более на производство — новые партии раскачивали рабочих на солидарность, забастовки, требования. Олег оплатит еще несколько месяцев комнаты — потом окажется на улице, будет скитаться сначала в Кройцберге, перебиваясь рабочим, потом спустится в бойцовский клуб уже участником, а затем в метро — составит компанию той фрау в черном, что, видя его ежедневно у станции Ноллендорфплац, предлагает предсказать его судьбу. Самое время было соглашаться на ее предложение утром — сейчас так ясно было бы, что это за таинственный герр. — Danke für die Blumen, — Олег опустился за чужой столик без приглашения, боясь взглянуть на незнакомца полностью — а потом все-таки — Он сидел, крутя в пальцах пустой мундштук, ждал, пока Олег взглянет на него сам, и лишь после проговорил ласково, чуть грассируя, поправляя рыжую длинную прядь: — Dafür muss man sich nicht bedanken. Олег слышит слишком мягкое ch — он из восточной Европы? — Sind Sie aus Polen? — это неприличный вопрос для незнакомцев, но Олег чувствует что-то странно роднящее в одном звуке. Может, он поляк? — Я русский, и ты тоже, — он улыбается, наклоняясь ближе, — за нас? Он салютует бокалом, выпивает залпом. Олег волнительно ищет знак, слово, намек, что-то, что скажет — да, ты правильно меня понял. — Сергей Разумовский, — он представляется мягко, совсем без акцента того, кто пробыл здесь достаточно долго. Олег не отводит глаз — Сергею хочется целовать руку — Сергею хочется поклониться, как благородной девице в дальней юности — такой Сергей особенный в этом аду, такой нежный — выпущенная прядь спускается по плечу, словно ласкает этот пиджак собой — он поправляет ее за ухо снова, играет аккуратно губами, говорит тише, все ближе к лицу: — Скука, не так ли? Олег чувствует дурманящий запах цветов, тонко пробивающийся сквозь разъедающий слизистую дым. — Я редко бываю в таких заведениях. — Это заметно. Олег не знает — оскорбиться ли? Сергей не останавливается, нашептывает, склоняясь ближе — музыка взрывается оргией звуков, задние столики идут в пляс. — От разврата устаешь очень быстро. — Это лишь театр, — пожимает плечами Олег. Можно утомиться и от лающей под утро собаки за окном, но какой в том прок? У этой музыки нет цены. — Это больше, чем театр, — Сергей щурится, Олег чувствует, чужую ногу, задевающую потертые брюки, — это все, что осталось. Через два часа в глубине зала Сергей целует жадно и сладко — словно медовый, такой знакомый. У Олега голова кружится от алкоголя — Сергей хватает его за ладонь, ведет к своей шее. Между поцелуями еле разобрать — у тебя сильные руки. Олег давит прямо под челюстью, чужой язык отвечает, пока воздуха не перестает хватать. Ночной летний Берлин — теплый, ласковый, если прикрыть глаза — под ногами словно петербургская брусчатка звонко щебечет. Сергей хватает его ладонь — расскажи мне все, откуда ты, кто. Ночь пьянит хлеще шампанского, улица звенит музыкой и смехом, словно это персональный лимб — двое ходят среди беснующейся толпы, двое поймали друг друга. Олег не отпускает ладонь, в груди бьется насмешливое от Салли — ты ведь хочешь так же. Олег ухмыляется сам себе — нет, дура Салли, я хочу не так же. Я так хочу, как ты и уметь не можешь. Влюбиться. Влюбиться в Сергея легко — он шагает по бордюру, закинув пиджак на плечо, передает фрукты изо рта, давит губами вишню — течет с уголков, танцует в ночной «Саломее» лучше поющих женщин, раздевается на набережной Шпреи, распахивает рубашку — Олег молча оглаживает кожаный корсет, даже не удивляясь, он даже, возможно, такого ждал — Сергей смеется: — Подарок Марго. Марго Олег видит у Сергея в квартире впервые голой — та позирует, лежа на шелках — длинные волосы, словно у сказочной русалки, струятся по телу. Олег бродит меж картин с замиранием сердца — это божественный дар, и желание целовать руку в темном Эльдорадо теперь ясно — то было предзнанием того, кто перед ним. На картинах лица — Бербер, Дикс, Ишервуд — золото авангарда, дамы и мужчины полусвета, те, кто входит в клубные залы под восторженные аплодисменты. Олег себя чувствует поначалу чужаком, потом — Марго ласково гладит по скуле — ты нам нравишься. Комната по соседству с Салли не сравнится с белыми залами квартиры художественного бомонда — Олег остается впервые и слушает Сергея всю ночь — тот читает Гете вслух, потом, отбросив книгу, вспоминает Бердяева: — Искусство — это свобода, — залезает на бедра, гладит по груди горячими руками, — мы творим, продолжая бога через себя. — Я — нет. Олег касается голой груди, рваных шрамов. Сергей молчит, склоняется к чужому лицу, щекочет волосами ключицы и целует — нежно и долго — дышит жарко, шелк халата скользит по спине, падает Олегу на ноги. — Только не смотри на меня, — шепчет вдруг Сергей, сползая с постели. Олег смотрит, следя за тем, как тот движется обнаженный к широкому витому комоду, лишь длинные ноги вышагивают в сетке чулок. — Не смотри. — Добавляет серьезно. Олег закрывает глаза в предчувствии. Спальня пахнет Сергеем — розами, мылом, маслом, грунтовкой, словно тянущейся из мастерской. Голос разрезает чувство: — Я нравлюсь тебе таким? — Безумно, — шепчет прежде, чем вскочить к любимому телу. Олег не лукавил и не лгал — это безумно. Олег любил немногое, но сильно, и в жизни не нравилось ему почти ничего — но Сергей улыбается, губы сияют алым и живым — вот смотри — какой я весь — он обводит губы красной помадой второй раз, и Олег чувствует, как все внутри желает остаться здесь навсегда — в поцелуях со вкусом воска. Сергей шепчет еще в коридоре кабаре — минимум естественности! как завещал великий! — Олег из великих завещаний помнит только Лобачевского. Но сейчас — что бы из себя Сергей ни гнал, как бы себя ни менял — в этой помаде, в этом рту — он сам, вот так он звучит. Вот так — стонами вперемешку с грубым и тяжелыми — быстрее жестче сильнее ударь меня — сбивается на немецкий. Вот так — шепотом с ласковым родным — ты мой хороший, мой бесценный — водит руками по горячему телу, у Олега сердце вот-вот грудную клетку проломит — как мы дальше? Вслух не получается — только самим собой — ты меня возьми. Сергей берет — масло течет по бедрам, Олег чувствует, как пальцы гладят, лаская — те самые, что курили впервые в клубе, те самые, что Олег целовал исступленно и страшно на набережной Шпреи, те самые, что передавали в руку бокал, книгу, цветок. Те, что взмахивают карандашом и кистями — оставляют себя в истории, продолжают бога. Сергей наклоняется — ведет пересохшими от желания и жажды губами по спине, целует в плечо, шепчет так, что у Олега щекочет сердце, и щеки заливает русское и стыдливое — срам. Сергей ласкает языком от загривка до лопаток, мажет теплой слюной, реже — краснотой помады — я тебя так хочу я тебя вылижу изласкаю измучаю скажи как хочешь меня хочешь подарю тебе свой рот свой язык хочешь кончусь сердцем изольюсь кровью? Олегу жарко от одних только слов, плоть влажно скользит по шелковой постели. От воспоминаний все горит внутри, горит внизу, Сережу так хочется — прошлой ночью на полу узкой ванной, под стуки Салли в дверь, Олег опускается на чужой язык и стонет впервые так, как даже женщин с собой не слышал — коленям больно холодно от жесткой плитки, Сергей держит за бедра, опуская на свое лицо — хватает ртом, втягивает в жар, ввинчивается внутрь. Теперь — ласкает пальцами, масло пахнет розой, Сергей — любовью. — Я возьму тебя? Со спины? Лицом? Пальцами? Как? Берет — Олег вот-вот заплачет — пальцы скользят, ощупывают жаркое нутро, Сергей касается губами краснеющего уха, Олег стонет в мягкость подушки — и тот впивается зубами в беззащитно доверенную шею. Олег лежит в ночи, катает по сердцу это чувство — мне до тебя никак не хотелось, с тобой — хочется все. Ластится к любимому телу, целует плечо, грудь — кусает нежные соски, грудь желанной всем городом Аниты с ней не сравнится — лижет по острым ребрам. Целует в колено, в бледное бедро, как он пахнет здесь — в паху, между ног, в светлых завитках — густо, мускусно, животно. Олег касается губами, словно младенец пробует мир ртом. — Тебя ведь многие так ублажали. Олегу стыдно, но что-то скребется внутри — он один из. Он на этот взгляд, на эти руки идет как доверчивый пес. Сергей водит рукой по коротким волосам, Олег льнет, вот-вот оближет благодарно ладонь. — Ты меня не ублажаешь. Ты меня — вот здесь. — Он ведет пальцем по груди — колет себя остротой указательного в сердце. — Здесь целуешь. Олег целует — солено, горько, сладко — за месяцы самое разное, и все — его. По щеке, в горло, в руку — вылизывает до капли, распахивает жадный рот — вот тебе еще — Сергей льет вино из губ в губы, тянет хмельную слюну. В городе умирают — здесь же, в белой спальне, всегда живут, всегда любят — в барах говорят о политике, не звучит по обедам джаз. Сергей тянет в центр, говорит — смотри, все живут, все хорошо. В ресторане вечером женщины целуются, Сергей тянется тоже и улыбается — ну поцелуй же меня, чем я тебе не жена? Ты мне не жена, ты мне — оплот меня, словно отражение, словно двое в мире, и все. Ты мне — будь со мной живи со мной — словно рай в груди носить. Слушают пластинку всю ночь, молчат, курят. Сергей красит Олегу губы в темноте, шепчет — поцелуй и утром увидишь, как это было. Олег дарит поцелуи, сам в них утопая — на Сереже утром красная краска, словно он недописанный холст. — Прошу, замри. Олег лежит в сумраке зимнего рассвета — Сергей пишет его — сначала в альбоме, потом на листах, потом зовет в мастерскую — на холсте Олег видит себя, и говорит только — изумительно. — Конечно. Ведь это ты. Я покажу Отто. Показать Отто — выбить себе место в ряду авангардной элиты на грядущей выставке. Олег смотрит, как Сергей кружит у картины, название, конечно, под стать событию и духу времени — «Mein letzter Liebhaber», на жестких волокнах холста с обратной стороны Олег помнит размашистое русское — «Моя первая любовь», Сергей повернул подписью еще там — впервые представив в мастерской. В салоне душно и пьяно — богема, секс и декаданс — официантки режут сосками, целуют взглядами — картины как парад признания, последний отчаянный крик — я не хочу умирать, я хочу жить, я все еще есть. Сергей ходит меж гостей, скользит руками по спинам, как сладкий змей, как великий заклинатель. Шепчет Олегу, проходя мимо: — Все для тебя. Развлекись, прошу, потанцуй. Если просят, я буду танцевать. Олег пляшет — Марго смеется. Кружатся в диком лендлере, она кричит, приближаясь и отдаляясь — так танцуют австрийцы! — скидывает меховую накидку, гости ловят. Олега хватает за шею и целует — долго, по-матерински целомудренно, а потом — я не люблю мужчин! только людей! Ночью Сергей жмется к горячей груди, бредит пьяно в самые губы: — Ты меня не бросишь? Я умру. Я боюсь. Олег запрещает ресницами опускаться, и соленая вода жжет белки. Олег уверен лишь в одном и говорит без страха: — Я не брошу. Новое правительство с началом тридцатых не приносит спасения — бедные беднеют, улицы заполняют босоногие дети, здесь — из грязи сбегают в фантасмагорию гротеска, Дикс пишет все развязнее, пытаясь наглотаться воздуха, боль конвертируется в танец, у нацистов прирост депутатских мандатов, «Мою борьбу» читают в метро и обсуждают в клубах. За кинотеатром больше не продают кокаин — в городе больше не пьют до утра. Олег чувствует, что Сережа плачет. Он хватает горячие ладони, целует в пальцы — и сердце рвет предчувствием. — Почитай мне свое любимое. Сережа шепчет любимое из Гете — там про фиалку, Олег прикрывает глаза, слушая — под веками еще пляшет кабаре, еще звенят бокалы, там Сережа в белом ласкает взглядом, и этого у Олега не отнять.