Прощай

Окубо Тошимичи представлял себе ад не так. Нет темных снежных долин, не налетает пронизывающий ветер и не швыряет в лицо ледяную крупу. Нет и раскаленного железа вместо земли, нет демонов с острыми мечами и копьями. Нет времени, нет солнца и луны, нет дня и ночи. Есть только остров посреди реки, туман и сам Окубо. Может быть, это Санджу*, думает Окубо, глядя, как река катит свинцовые воды, темные, мутные, пугающие. Ему чудятся затаившиеся в глубине водяные драконы, которые схватят его и утащат на дно — а как же иначе, с его-то историей? Дотронуться до воды Окубо так и не решается. Его остров маленький, несколько шагов в ширину и немногим больше в длину; здесь нет ни деревца, ни куста, ни травинки, даже камня — только песок. Окубо не знает, как долго он сидит на этом песке и вспоминает, вспоминает, вспоминает… ведь времени нет, а воспоминаний у него предостаточно. Окубо думает о Кагошиме, о родителях — и о своих детях; о трех даймё из семьи Шимазу, так по-разному повлиявших на судьбу хана Сацума, о службе в замке — и о годах, проведенных в министерском кресле, о войне и о поездке за границу. Мысленно спорит с Кидо Такаёши, так и не решив, кем они были друг друга — союзниками, товарищами, соперниками или противниками; гадает, что будет с правительством теперь, после его, Окубо, убийства, и сожалеет о незавершенных делах. Только об одном человеке он не может думать — и не может не думать. О том, с кого все началось, о том, за кем Окубо следовал долгие годы, пока не оставил его позади. Окубо смотрит на серый, пустынный остров посреди адской реки, а видит зеленую, яркую Ошиму* и лижущее ее берег синее море, видит Сайго — тогда еще Кичиноскэ, — удивленного и счастливого, и чудится такое привычное «Ичизо-дон!»* Фигура Сайго расплывается, исчезает, и Окубо яростно проводит ладонью по глазам. Сайго Такамори мертв уже почти год, сам Окубо тоже мертв и почти смирился с этим, только сердце все равно не на месте. Окубо не знает, сколько сидит так, обхватив колени и уставившись неподвижным взглядом в песок, пока не проваливается в то ли сон, то ли забытье, то ли всеобъемлющее ничто. Когда он осознает себя снова, что-то меняется. Окубо не сразу замечает, что именно, а потом понимает: тишина исчезла. С той оконечности его острова, которую он про себя называет южной, доносятся голоса и шумный плеск. Окубо вскакивает, поворачивает голову — и застывает, словно громом пораженный, не верит своим глазам: этого не может быть. Но есть. Окубо жмурится, мотает головой — и все же они по-прежнему там, плещутся по колено в воде на песчаной косе и — да, Окубо хорошо помнит, как это было — ловят угрей*. Он не знает, откуда, черт возьми, здесь взялись угри, да это не очень-то его волнует. Окубо жадно всматривается в знакомые с детства лица, слишком безмятежные для мертвецов, и узнает Ариму Шиншичи, Мурату Шинпачи* и других. И, конечно, Сайго, с хохотом вскидывающего руки, крепко сжимающие извивающуюся скользкую рыбину. Сайго поворачивает голову, и Окубо, уже шагнувший вперед, замирает, будто натолкнувшись на стену. Он сидит на песке целыми днями — так Окубо называет периоды бодрствования — и смотрит. Чаще всего остров остается пустым, но иногда они появляются снова: ловят угрей, утаптывают площадку, чтобы устроить турнир сумо, или просто сидят у самой кромки воды. Тогда Окубо рисует две черты на песке — одной отмечает прошедший «день», другой — встречу. Отметки исчезают, когда он просыпается, но Окубо хорошо помнит, сколько их было. Каждый раз ему хочется подойти — и каждый раз кажется, что у него нет на это права. Иногда ему чудится оклик «Ичизо-дон!» — но только чудится, и Окубо остается на месте. Порой ему хочется кричать: «Это твоя вина!» А иногда — признать: «Это моя вина». Окубо рисует на песке черту за чертой, пытаясь бороться с окружающим его безвременьем, но ничего не меняется, и все острее становится понимание: он должен что-то выбрать. Решиться подойти — или уйти. И когда Окубо рисует на песке двадцать две черты и еще восемь, он в последний раз ловит взгляд Сайго Кичисноскэ, криво улыбается и прыгает в воды своей Санджу.