Поле с одуванчиками

Шум потрескивания брёвен в камине был единственным звуком, нарушавшим тишину в комнате. Мужчина, сидевший в кресле, задумчиво смотрел на огонь, подливая себе в бокал ещё вина. Разум его уже был слегка затуманен, он, как в бреду, пытался прочитать последние строки письма, которое держал в левой руке, но ничего не получалось. Буквы плыли одна за другой. Мужчине пришлось крепко зажмуриться, чтобы ещё немного прочитать заветные строчки. На самом деле, помимо алкоголя, глаза застилали слёзы. Тяжесть, которую он испытывал, груз, лежавший на его сердце, боль, которую он чувствовал каждой клеточкой. Все это сроднилось с ним. Стало его частью, тенью, что следовала за ним по пятам и не давала покоя. Никогда. Ни днём, ни ночью. Никколо чувствовал, как чувство скорби поглощает его уже год. Съедает изнутри, как самый опасный паразит. Он хотел уехать с Парадиза. Так, чтобы больше никогда не возвращаться. Он думал, что так будет легче. Боль уйдёт. Груз спадёт. Тяжести больше не будет. Однако каждый день мужчина приходил на одну-единственную могилу с цветами белых роз и одной маленькой картофелиной. В знак большой любви. Могила, всегда холодная и одинокая, заставляла Никколо сесть возле неё и покаяться. Молить у небес, чтобы они отняли эту боль. Эту ужасную, поглощавшую его разум боль. Нужно было спешить на работу, а Никколо все сидел возле могилы, глядя перед собой. Иногда он смотрел на свои руки. Руки, которые создавали кулинарные шедевры, которые она так любила. Руки, которые обнимали её, когда она училась танцевать. Он помнил, как она неуклюже переминалась в танце с ноги на ногу, но он придерживал её за талию. Он научил её танцевать вальс. Раз-два-три. Раз-два-три. Темп больно отдавал по вискам. Очень больно. Пульсировал так, что хотелось вытащить этот ужасный звук из головы. Она смеялась, когда путала танцевальные позиции. А он лишь поправлял её, одной рукой держа за талию, а второй — крепко её руку. Его рука была больше. Накрывала её маленькую, но ловкую ладошку. Руки помнили всё. Никколо, сидя на могиле, смотрел на них и думал, что, когда кружил её посреди поля, он будто бы горы мог свернуть. Этими же руками. Ради неё, по крайней мере, уж точно. Ради её чудесной улыбки. Ради её звонкого смеха, который даже после всех вылазок разведкорпуса не стал тише. Нет, он был таким же звонким и заразительным. Он готовил ей, а потом они вместе ходили в поле собирать одуванчики, которые оказались её любимыми цветами. Он собирал их для неё, а потом сдувал на её лицо, а она так громко смеялась. Потом он брал её на руки и кружил посреди поля. Она чувствовала себя так, словно весь её мир находился только на этом поле. Он держал её так крепко, что у неё не оставалось сомнений: он никогда не уронит и не отпустит. А она постоянно будет прижиматься к нему. Но каждый раз она боялась его поцеловать. У неё была масса возможностей это сделать на этом чертовом поле с одуванчиками. Она могла всякий раз целовать его губы или шею. Только бы она поддалась этому соблазну. Он тоже не мог. Он не хотел её отпугнуть. Никогда. Он лишь хотел, чтобы она всегда была рядом. В его руках. Улыбалась. Смеялась. Пробовала сотню его новых блюд. Он бы приготовил ей все что угодно. Лишь бы она была с ним. Живая. Он сидел на могиле. И всякий раз думал, что не сказал ей главного. Самого главного. Что очень её любил. Она была не только девушкой, подарившей ему смысл жизни. Она была той, кто смог достучаться до его отчуждённого сердца. Будучи воином в Марлии, всегда холодный Никколо не показывал своих истинных чувств. И тут, на острове грязнокровок, появилась та, что своим смехом растопила его лёд. Он так и не сказал ей, что она оказалась самым светлым человеком в его темном мире. Он так и не сказал, что любил её больше своей жизни. Он смотрел на свои руки и вспоминал, как однажды вечером она пришла уставшей в его ресторан, попросив всего лишь приготовить ей что-то простое. Он сделал ей пиццу. Она даже не знала, что это, а ведь в Марлии все, от детишек до взрослых, любили это удивительное блюдо. Никколо сделал ей свою самую любимую. Он достал откуда-то мясо, и от одного его вида у Саши заискрились глаза. Он бы всё отдал, чтобы ещё раз увидеть этот восторженный взгляд. Вживую. Он был готов приготовить ей миллион таких пицц, но только бы она была рядом. И вот где он был сейчас. Сидел в кожаном кресле перед камином. С вином и помятой бумажкой в руках. Однако для Никколо это была самая ценная бумага, которая когда-либо попадала в его руки. Он не решался прочитать её три месяца. Не мог. Просто не мог себя заставить. Но это было всё, что от неё осталось. Госпожа Блаус смогла найти в себе мужество, чтобы заглянуть в вещи покойной дочери. Ей очень хотелось понять, чем жила её девочка, чтобы хоть немного узнать, чего она хотела от своей жизни. Но фактически у Саши не было ничего ценного. Совершенно ничего, что могло бы хоть как-то её охарактеризовать. Однако на самом дне шкафа с одеждой госпожа Блаус нашла несколько писем. Все они были подписаны несколькими именами. Конни, Жан, Микаса, Армин, Эрен, Хистория. И Никколо. Мама Саши подумала, что это девушка была получателем, но на самом деле письма были написаны Сашей. Написаны и никому не отправлены. Женщина открыла письма и, прочитав их все, зарыдала горькими слезами. Чуть позже на могиле, встретив Никколо, она молча отдала ему бумаги. Все. До единой. Мужчина в тот же день их прочитал. Саша писала о своей любви к друзьям, подмечая их самые интересные детали. Она говорила о Конни, как о человеке, который всегда был с ней рядом, поэтому она была ему за все благодарна. Ей было жаль Жана, который много лет страдал от невзаимной любви. Саша очень любила Микасу, как свою самую близкую подругу, отмечая, что хотела бы, чтобы та оказалась счастлива. Блаус писала об Армине, который каждый вечер уходил в подвал к Энни. Однажды Саша даже подслушала его разговор с кристаллом, и после этого её слегка мучала совесть. Девушка замечала, что Эрен очень сильно изменился. Она писала о том, что однажды пришла к нему, чтобы просто обнять и поддержать его. Он заплакал у неё на плече, а она просто гладила его по голове, только чтобы её другу стало легче. Саша скучала по Хистории в их компании. Ей очень не хватало общения с ней, поэтому она иногда уезжала на ферму, чтобы встретиться. Никколо прочитал это всё. Всё, кроме того письма, что было подписано его именем. Он очень долго оттягивал этот момент. Каждый раз брал в руки бумагу, но всегда отбрасывал. Он ходил в ресторан на работу с мыслями, что сегодня прочитает, но просто не мог. Однако сегодня он всё же набрался смелости и, налив себе вина, взял письмо в руки. Сначала Саша писала о том, что ей посчастливилось познакомиться с замечательным мужчиной, который занимал все её мысли в свободное от миссий время. Это уже было тяжело читать. Ещё тяжелее стало тогда, когда она написала о том, что не может признаться ему в чувствах из-за своей стеснительности. Ей очень хотелось этого, но она не могла. Каждый раз смотрела на него на поле с одуванчиками и в его руках не могла и слова вымолвить. Никколо устал потёр глаза, обнаружив, что они были мокрые от слез. Это было слишком тяжело. Слишком, чтобы продолжать это читать. Ему нужно было взять себя в руки. Он налил ещё вина. Без вина здесь было не обойтись. Он знал, что утром будет мучиться от головной боли, но ему было все равно. Он очень хотел дочитать это письмо. Чем дальше Никколо читал, тем сильнее его сердце сжималось. «Я действительно должна признаться себе в том, что влюбилась в него. Это так странно. Сначала я ходила к нему, чтобы отведать его удивительных блюд, затем он начал поддерживать меня, а потом я проводила с ним вместе время. В ресторане, на поле. И влюбилась в него. Конни и Жан все поняли, поэтому хотели, чтобы я рассказала Никколо, но я боюсь. Они вообще-то правы. Но я все равно боюсь. Может быть, однажды я все же смогу признаться? Может быть, даже на этом поле с одуванчиками. Точно, в следующий раз я его поцелую» Конечно, в следующий раз она ничего не сделала. Все так же продолжала мило улыбаться ему. Она писала ему не раз в этом письме, переодически возвращаясь, чтобы закинуть новую мысль. «Скоро будет операция в Либерио. А я так и не призналась Никколо. Ничего. Признаюсь после неё. Черт, Саша. И сколько ты будешь вот так тянуть? Нет, после операции точно признаюсь» У Никколо так сильно задрожали руки, что он чуть не выронил бокал с вином. Хотя алая жидкость все же слегка пролилась на костюм, ему было все равно. Он поставил бокал на стол, схватив двумя руками письмо, только чтобы дочитать последние строчки. «Я думаю, что это тот мужчина, за которого я бы вышла замуж. Я бы хотела это сделать. Об этом, конечно, никто не узнает. Вернусь из Либерио, признаюсь Никколо в любви и сожгу это, чтобы кто-нибудь не увидел. Вот позор-то будет, если кто-то найдёт эту писанину. Вряд ли бы он позвал меня замуж, конечно. Конни и Жан бы сейчас смеялись, наверное» У Никколо потемнело в глазах. Он попытался встать, но сразу же осел назад в кресло. От злости скрипели зубы, хотелось кричать до хрипоты в голосе. Хотелось бы даже лишиться голоса, чтобы только больше не чувствовать эту боль, появившуюся в грудной клетке. Боль сжимала её, как рукой смерти. Затем хватала за горло, пытаясь уничтожить до талого. Языки пламени в камине продолжали играться, пока мужчина сидел в кресле и тяжело дышал, сжимая в руках проклятую бумагу. Он смотрел перед собой, но ничего не видел. — Я бы взял тебя в жены, моя милая Саша, без раздумий. Я бы женился на тебе там, на поле с одуванчиками.