Жертвенная молитва

— И сейчас каждый, кто хочет вновь стать человеком, получит такую возможность. Пусть выйдут все желающие вернуться к живой, тёплой плоти, к ощущению бьющегося сердца. Женщина, говорившая это, до сих пор для многих оставалась безымянной, но с недавних пор вампиры отзывались о ней просто — королева — первая из проклятых, первая из вампиров. Её клыки не исчезали, не прятались и не скрывались, волосы были такими чёрными, что поглощали любой свет и цвет, а сила превосходила все мыслимые границы. Она впервые собрала всех вампиров на несколько десятков миль вокруг в одном помещении, и их оказалось куда больше, чем полагалось, — полторы сотни или около того, — и все они смотрели на неё с некоторым непониманием, но, несомненно, с восхищением. Она — сама ночь, мать и сестра. Вслед за первым высказавшим своё недовольство личными клыками и изменившимся рационом поднялись многие. Один за другим они выходили из толпы, взбирались на возвышение — сцену в баре, занятом и превращённом сегодня в место посвящения в таинство. — Принесите стулья каждому. Человеком нельзя просто стать. Чёртова дюжина, вот, сколько их, и кто-то, заметив это, заволновался. Что-то такое охватывало массу, пока непонятное, но значимое. Тринадцать. Плохое число, и ночь эта не простая. Луна поёт свои песни и только мёртвый, истинно мёртвый не почувствует звенящей в воздухе магии. Привязывая соплеменников к стульям, вампиры сомневались. Те, кто вышел — тоже, но отступить не решались. Кто-то нетерпеливо ёрзал, другие напряжённо жидали. — Люди — это пища. Пища — это жертва. Первый заметил блеснувшее в руке лезвие. Страх овладел всеми, ужас неизвестности, испуг перед неожиданными предположениями и фантазиями. И кто-то догадался — человеком вновь можно стать только умерев. Но не смерти она добивалась. Начиная круг своей магии, своей молитвы, оголила серп и коснулась первого горла, открывая фонтан крови. Страх… боль… кровь. Агония. Удовольствие. Ужас. Смерть. Перед тем, как осознать неизбежность смерти, мозг испытывает страх, после — ужас. Ужас, утихающую надежду и за ней — ненависть. Удовольствие от пыток, страх толпы, сам момент гибели — всё энергия, весь процесс. — Пробудись, мать наша, Великая госпожа, Дианея! Непроизносимое, запрещённое имя. Имя проклятого бога, забытое всеми, канувшее во времени. Уже неизвестное никому, кроме первых детей. Серп перерезал второе горло. Жертва задыхалась, рвала кровью, умирая медленно, слишком медленно, чтобы не чувствовать ужас. Вампиры умирают небыстро. Пока они живы — жива и надежда: пару глотков крови излечит раны, вернёт жизнь. Слишком долгий путь от ранения до момента, когда последний выдох покидает тело, привыкшее к мнимому бессмертию. И чем больше надежды, тем больше отчаянье в конце пути, злобы и ярости. Быстрая смерть — самая бесполезная. Серп сверкал капающей кровью, жидкость заливала пол, и на ней, на всём этом богатстве плелось заклинание, старое и страшное. Это заклинание в старые времена тянулось на целые города, охватывая их. Этим заклинанием они создали своего бога. Пятеро обычных людей. И название ему — жертвенная молитва. Десять или пятнадцать, она не считала их, перерезая горло одно за другим, а после каждого — слова, запретное имя, да целое море излившейся энергии, звенящей в тишине зала, не нарушаемой дыханием, лишь влажными, режущими звуками, да скулежом несчастных жертв. Это — последняя попытка воззвать к госпоже, пробудить её. Боль и кровь, страх и ужас. Ненависть, удовольствие. Когда кровь начала литься с постамента сцены, первая голова полетела с плеч, новый крик раздался из толпы, наблюдающей за творившимся кошмаром. А энергия сгустилась, достигая пика. Каждый из обречённых начал осознавать — пощады не будет. Кто-то кричал, другие молили, клялись, угрожали. Просили помощи. Но плетение не отпускало. Оно захватывало умы, вынуждая следовать за всеми. Воздавать хвалу госпоже, отдавать ей себя, поддерживая ведущего, того, кто приносил эти жертвы. Того, чья рука обрывала их жизни. Вампиры кричали что-то одобрительное, и всё сливалось в какофонию, среди которой натянутыми струнами звенели нити силы. Когда последняя голова сорванным нераспустившимся бутоном упала наземь, когда последняя душа ушла в уплату богине — магия завертелась. Вихрь настолько огромный, что мог снести ураганом несколько городов, накрыть тьмой всю страну сгустился, собрался в одну стрелу, пущенную из лука ведущего. Ведущий сам стал тетивой, направлением, древком. И дети ночи затаили дыхание. Вдох раздался словно отовсюду. В душе каждого и каждый сам стал этим вдохом — губами, воздухом, теплом. — Она пробудилась, — шепнула женщина и обернулась, расплёскивая туфлями кровь. — Она идёт! Гул голосов поддержал, и в этом гуле с всё нарастающим ужасом стояла и смотрела одна. Альфея, человеческое для которой всё ещё не чуждо. Теперь они пробудили королеву. Нет, королева — мать, стояла перед ними, сжимая в руке серп. Кто первый решил это сделать? Кому пришла в голову безумная идея, тысячи лет назад, создать бога? Не ей ли? Королеве кровавого ночного царства, в котором царит лишь тьма и боль? И сейчас эта богиня, которую они сделали, которой они посвятили неисчислимое количество жизней, сжигая целые посёлки и города вместе с детьми, стариками и животными, придёт сюда. Перед глазами словно пеленой прошла рябь и картины: маленькая девочка, плачущая у трупа щенка, затоптанного беснующейся толпой; сухой старик, держащий за руку старуху, наблюдающие, как их домик пылает и осыпается, ломается; люди, горящие и кричащие; плоть, страшная плоть, пожираемая пламенем. Можно ли выжить в таком кошмаре? Сколько страданий и страха перенесли эти люди, прежде чем их жизни оборвались? Сколько пищи получила эта богиня? «Не бойся…» — шепчет голос в голове, и Альфи поднимает взгляд к сцене. — Они пожелали стать людьми! — Люди — пища, люди — жертва, люди — дичь! — Они обрели истинно человеческую судьбу! — Они стали жертвой! И всё это — один голос, разные тембры, но один звук. Новый. Эхом. Отовсюду. — Люди — еда. Но думали ли вы… что эта еда не вечна? — заговорила та, что стояла на сцене. Кровь вокруг сворачивалась. Теперь, когда её покинула магия и сила, процессы начались. — Не обязательно убивать, чтобы питаться. Не нужна война, чтобы жить. Войны и грызня — удел людей. Люди — животные. Мы — выше. Они подхватывали эти слова, им, казалось, уже плевать, что говорить и кричать, кого поддерживать. В тоже время эти слова служили некой установкой. В них чувствовалась сила. В момент, когда волнение приблизилось, когда богиня почти появилась, Альфи поняла. Жрецы. Те, кто влияют на бога. Вера — шлифует. Верующие делают богов такими, какими те являются. Эта женщина, королева, создала бога себе. Лично. И делала его таким, каким хотела. Раньше — кровавым, сейчас же приплетала к нему то, что считала необходимым. Из той, кто пускала реки крови, она захотела стать правителем. А политика это не всегда кровожадность. Она вела за собой целую расу, и бог здесь больше для… вида. Идеи сплочённости. Так ей показалось, а когда Госпожа ступила на нетронутую лужу свернувшейся крови, так называемая королева упала первой. А за ней — все. Силуэт. Без лица, без формы, просто силуэт человека в мешковине или, может, плаще. Пальцы, обтянутые кожей, показались из ткани, кровь, что только что лежала безжизненной густотой, пришла в движение. Тела, головы — растворились. Словно истаяли, сливаясь жидкой дрянью вниз, к крови, смешиваясь, подымаясь. Как сугроб, но не из снега. Когда богиня прошла сквозь него, останки словно превратились в воду, упали, потеряв опору. А рука перестала быть сухой и старой. Вампир ли там? Но нет. Они смотрели на чудо и вера их росла. И с верой шли к ней силы, возвращались, восстанавливали. С колен на неё смотрела сотня. Альфи сама не поняла, когда упала, а взгляд — глаза матери, глаза любимого, бабушки, отца, брата, сестры пронизывал до сердца. — Пусть люди верят в свою силу — она не спасёт их от наших клыков и голода, пусть время войн и миновало. Слова оседали в душе. Это было куда как больше, чем зов крови прародительницы. Это слова бога. — Они сами захотят отдаться нам. Пора превратиться из чудищ в ангелов, тёмных ангелов, для которых они сами вскроют вены. Её уверенность — то, что дала королева. Направление. Когда-то люди и вампиры воевали. Сейчас в их отношении не изменилось ничего. Люди по-прежнему еда, пища, жертва, животное, дичь. Но теперь — вампиры станут не просто «выше». Не просто монстрами. Они хотели превратить их в тех, перед кем встанут на колени. Оглядываясь, Альфея словно видела это — танцы, балы, где красавцы, невероятно прекрасные существа, оголяющие клыки в улыбках, водят своих разряженных кормушек по гладкому мрамору пола. — До этого мы отождествляли лишь насилие, боль и извращённое удовольствие, садистскую радость от пыток. Я дам иное. Ложь станет правдой. Боль — удовольствием! Она меняла вампиров. Меняла саму их суть. Не только Богиня, королева тоже. Её тьма простилалась туманом по полу. И все, в ком бежала её кровь, принимали в себя новую силу — удовольствие, то самое сверкающее величие, побуждающее на неприличные мысли и мечты. — Теперь мы — сладость. Тихий совсем голос. Сладость — похоть. Богиня дала власть над любовью плоти. Альфея видела как, сражённые красотой и таинством, девы, носящие церковные одеяния, отдавались одному из этих демонов прямо перед ликами богов, наблюдающих в молитвенном зале из статуй и икон. Мужчина тот ответил на её странный взгляд смущённой улыбкой. Кажется, ему не в радость делиться этим фрагментом своих воспоминаний, но возражать королеве он не смел. Он — сам, лично, её пробудил, придя на зов и принеся жертву, особую, специально для этого рождённую. Альфи помнила ощущение клыков на своей шее. И то, как сухая кожа королевы под пальцами сглаживалась. Именно её он и отдал на корм ради пробуждения этого древнейшего из вампиров. — Я просто пил кровь… — пытался оправдаться перед ней, поскольку стоял рядом. Да, но при желании в этом воспоминании и другой контекст можно увидеть. Она это знала и понимала, как действительность исказится в чужих головах. К тому же это именно то, о чём те и толкуют. Девушки влюблялись в него едва ли не с первого взгляда, а уж открыть вену галантному и обходительному кавалеру для романтичных глупышек не выглядит проблемой. — Мои дети хотят свободы? Хотят независимости. Пора нам заявить свои права, пора стать равными, а потом и высшими за людей. Молился каждый. Слова падали, наполняя фигуру силой веры. А боги у себя во владениях, дрожа, наблюдали. Эта Госпожа даже спящая в своих чертогах служила хорошим напоминанием о том, как они зависимы от людей. А уж сейчас, когда она очнулась и входит в силу… И войны не начнёшь. Вскоре все эти разрозненные особи почуют зов крови и начнут слетаться на силу как мотыльки на огонёк. А праотцы, те четверо, что остались из первых проклятых, вновь поднимут головы к небу, наполнятся жаждой жить. И повинуются, пойдут за ней, как и когда-то. Боги помнят. Помнят, как одна девочка перечитала книг. Как она пришла на поклон к ним, и они дали ей силу — редкую силу исцелять людей одним поцелуем. И как извратилась её сущность настолько, что дар пропал. Разозлённая, она молилась снова и снова, но никто не отвечал. И девушка возжелала мести, окрашенной в алый. Вера ведёт людей даже когда от них отворачиваются боги. Само существование божественных сущностей недопустимо. Оно ведёт людей по тому пути, по которому шли все их предки. Не даёт развиваться. Но вампиры — нечто странное и непонятное, доказавшее, что даже в болоте, застоянной воде может проклюнуться новая жизнь. И, возможно, что-то изменится. Что-то, пусть и незаметное на первый взгляд. Уже меняется.