Цвет желтого спектра

Она исчезла с первым снегом, ее рыжина скрылась где-то под толщей снега. Я пыталась ее найти. Пыталась найти ее следы в памяти одноклассников и учителей, пыталась найти знакомые кудри в старой панельке на третьем этаже. Моя рука, дрожа, на секунду остановилась у облезлой двери, а потом застучала истерично, рвано. Привычно зашаркали тапочки, дернулась ручка, но это была не она. “Никто здесь не живет кроме меня”, - передо мной всплыло голубоватое и сморщенное, искаженное гримасой лицо старухи. Ее мелкие глазки, раздражая своей тусклостью, быстро и нервно забегали по углам подъезда. Я смотрела на ее руки: совсем темные, обескровленные и трясущиеся. Маленький ажурный клубочек, вихрясь, быстро растворился в зимнем пейзаже загнивающего дворика. Дворики, заборики, все вокруг такое мелкое, мелкое, мелкое. Мелкое и гниющее. Горький осадок застрял в горле, что-то общее было между этой зимой и полупрозрачной старухой, и эти синие болезненные полосы на молочного цвета пленке... А полосы пульсируют, пульсируют мерзко и сильно. Я злюсь на зиму, на то, что все выцвело, и та рыжина... кажется, я сама себя обманываю, а все остальные молчат и смотрят презрительно. Она пропала, а огоньки в этажках все также мигают, они все такие же желтые и в них все также плывут, танцуя, черные фигуры: а ее нет. Да я и сама начинаю забывать кого ищу, кого мне в этом большом мире серых панелек не хватает. Когда снег смыло водой и на мокром асфальте остались лишь жалкие, растворяющиеся в лужах и грязи белые комочки вперемешку с зеленью, я смогла надеть легкую курточку. Небо чище и светлее значительно. Стоило только поднять голову кверху – глаза сразу же стянуло резкой, острой болью и пару мгновений я ничего не могла различить кроме странно покачивающейся фигуры впереди. Большая, с опухшими ногами... я не сразу ее узнала. Эта старуха в последний мой визит выглядела совсем высохшей. Теперь же все, что высохло, наполнилось жирным соком и мягкими, дрожащими складками свисало с тела. Даже через одежду видно, как ее тело, эта бежевая с розовой примесью масса, тянется к земле, чтобы расплыться в тоскливую лужицу. Я скривилась, испуганная этим омерзительным видом, но отвести взгляд не смогла. А она все шла, тяжело переставляя ноги, и мне казалось, что с нее льется вода вперемешку с потом и кровью, оставляя за собой извилистый след. Летом, в зеленых и высоких кустах я видела скачущую золотистую косу и звонкий смех. Девчонка приехала со мной на одном в автобусе и теперь ее золотая россыпь преследовала меня. Я внимательно следила за тем, как она, худенькая и полуживая, стояла на веранде и виновато вглядывалась в окно, а потом, стоило только яркому солнцу сойти – полная энергии скакала в зеленом поле, где я бесцельно бродила, занимая мысли свежим воздухом. Она разговаривать не любила, но так и вертелась передо мной и росла на глазах, как будто бы выпивая всю силу из светлых и теплых вечеров. В августе я в последний раз увидела покатые, налитые молодостью плечи, проводила их взглядом и отправилась в обратный путь. Дни в деревне размягчили меня и, вернувшись в город, маленький запутанный клубочек где-то в грудине сжался сильно, больно. Панельки в желтом свете фонарей смотрелись еще более тоскливо и клубочек внутри отзывался ноющей болью, словно со мной разговаривая. Что-то в этой боли есть. Просыпается созидательное чувство, наполненное правильной грустью. Я наконец-то вернулась в свое русло, я так долго скучала, проплывая мимо безобразно грязных, бесцветных видов. Сейчас же, появившиеся желтые листья заставили меня проснуться. Я не выпускала гелевой ручки до той поры, пока сами собой не начинали закрываться глаза, и ночник горел долго и упорно, все дальше отгоняя мрак ночи. Меня снова начали замечать, все прошедшие месяцы я была призраком, сейчас же я – Человек. И, будучи человеком, с первым снегом я нашла себя, охваченную острыми спазмами и захлебывающуюся тошнотой со слезами, когда снова, только появившись, куда-то пропали знакомые рыжие волосы.