Мушка

Вам хочется полюбить, а полюбить вы не можете: вот в чем ваше несчастие.

Аркадий ждал. И если даже ждать было слегка скучно, роптать он не собирался. Скучно было невыносимо. Аркадий ждал терпеливо и считал, что этим его умением можно гордиться. При этом гордиться вслух он не смел, потому что проявление любых чувств полагал святотатством. Гордился он скорее бессознательно, чтобы не за что было краснеть и осыпать самое себя упреками. Аркадий многое делал бессознательно, так что, будучи человеком справедливым, имел полное право себя холить и лелеять. В это Аркадий верил, как не верил больше ни во что. Аркадиевы мысли были местом удивительным, чтобы не сказать невероятным. Если бы их увидел человек неподготовленный, да ещё и христианин, он бы перекрестился и несколько дней рассказывал всем встречным, что однажды перед ним разверзлись ворота в ад. Нет, перед этим он не пил. Да, совершенно уверен. И все в таком духе. Аркадий об этом потрясающем свойстве своего сознания не имел ни малейшего представления. Сознание заботилось о нем, как никто другой, и старалось ограждать наивное существо от всяческих чувств и потрясений. Существо же было уверено в том, что оно, такое замечательное, действительно отреклось от земной суеты вроде переживаний, радостей, горестей и прочего неподобающего всякому уважающему себя нигилисту бреда. Порой Аркадию казалось, что уважать себя нигилисту тоже не пристало, но его сознание всегда успевало вмешаться до того, как подобная мысль наносила ему непоправимый вред. Жить Аркадию было легко и привольно. Сознание чувствовало, Аркадий не имел к этому отношения. Базаров догадывался, но молчал. Идиллия. Аркадий вообще подозревал, что Базаров, этот луч света во тьме современного мироустройства, это божество, обратившее на него свой сияющий взор, этот ангел, спустившийся с небес, чтобы спасти Землю и Аркадия от окончательного падения, знает его лучше, чем он сам. Причин такому подозрению не было никаких. Базаров гулял, ловил лягушек, спорил со стариками, потом звал Аркадия и они вместе лягушек резали... В общем, все как всегда. Аркадий был лишь бледной мушкой, к которой обратились, потому что поблизости не оказалось мух более породистых. Так считал он сам. Точнее, считал бы, если бы его учитель не равнял всех людей на основании одинаковой селезенки, печени и прочих необходимых для жизни органов. До того, чтобы отрицать у себя наличие чего-то из вышеперечисленного, Аркадий пока не дошёл, хотя и пытался, в поисках основания считать себя той самой ущербной мушкой. Несмотря ни на что, Аркадий подозревал. Ему все чаще казалось, что Базаров чего-то ждет (хотя ожидание со всеми потрохами испокон веку принадлежало Аркадию), и ждёт от него. Последнее было хуже всего. Аркадий не знал, чего от него ждали, иначе первым бы бросился исполнять ожидаемое, но он не знал, в этом заключалась проблема, и здесь цепочка мыслей Аркадия, по которой он мог бегать целыми днями, испытывая невыносимые муки, замыкалась, и все начиналось сначала. Домыслы Аркадия не содержали ничего, кроме самих себя, и это знание жило в нем, правда, довольно глубоко (гораздо глубже, чем вы в силах представить). Возможно, Аркадию не хватало терпения до него докопать, а может быть, он подозревал, что найденное сокровище ему не сильно понравится, не важно. Несомненно то, что каждый день Аркадий с упорством человека, который не понимает, что делает, и полагает, что делает это только на благо, доводил себя до ручки. Всё сложнее было смотреть на бесстрастное лицо наставника, вечного обладателя его тощей душонки, стоит ей только понадобиться, все сложнее было сдерживаться и не завопить страшным голосом, все сложнее было не потребовать ответа или хотя бы точной команды, которую можно исполнить, не растрачивая себя на раздумья. Всё неопределеннее для него становились взгляды, кидаемые Базаровым на Катю, все страннее выглядели его разговоры с сестрой... В его присутствии все начинало дышать, чтобы не сказать задыхаться, какими-то (измышленными) чувствами, которые Базаров (предположительно) тщательно скрывал. Одним днем Аркадий сорвался. Базаров стоял, легко касаясь обнаженными лодыжками педантично застеленной кровати, и молча глядел в стену. На покрывале стоял небольшой саквояж, потрепанный, но элегантный, Аркадий стоял рядом и время от времени порывался разгладить заломившееся покрывало, которое выглядело почти что оскорблением на этом празднике одухотворенности, освещаемом счастливым утренним солнцем. Аркадий тоже выглядел почти счастливым, и это не могло не порадовать любого, кто случайно наткнулся бы на сию трогательную картину, если бы он, конечно, Аркадия видел впервые в своей жизни и был ещё, скажем, эмоциональным кретином. Поэтому Аркадий и сорвался. Шла семнадцатая минута гробового молчания, и солнце медленно ползло по горизонту, согревая левую половину невозмутимого Базаровского лица, коварно подбираясь к его глазам, тишина уплотнялась почти на глазах, и где-то в саквояже наверняка валялся скальпель, тщательно вымытый после очередных лягушачьих внутренностей, о которых Аркадиево сознание мечтало забыть, и им можно было тишину разрезать, не напрягаясь совершенно, тогда комнату бы залило смородиновым джемом, выкашливаемым умирающей тишиной, и тогда Базаров, быть может, соизволил бы, наконец, что-нибудь сделать, и ничего бы не вышло страшного, но скальпель лежал в саквояже, Базаров глядел в стену, а нервы Аркадия медленно, безумно медленно, истончались, истончались, истончались... - Чего же тебе ещё надо, Евгений? Громко, возможно, слишком громко даже, на грани фирменно-Кирсановской истерики, и Базаров почти вздрогнул, по знакомо-потертому сюртуку пробежала тонкая рябь, и легко повернул голову, почти, почти достаточно, хотя слишком, слишком мало, кого же мы обмануть стараемся всю свою беспомощную жизнь, а? До тёплой спины - два широких шага через всю комнату, потом обвить руками и, не дыша почти, вжавшись щекой, и шеей, и челюстью, которую, может, сведёт потом, да важно ли оно на самом деле, чем ещё вжавшись, потому что Аркадий весь давно уже влился бы и вплавился, не оставив после себя ни шляпы, ни перчатки, если бы нужно было, если бы только волю дать себе и сознанию, и потом вслушиваться. - Чего же тебе ещё надо? Повторить, чтобы наверняка, чтобы понял, наконец, чтобы сделал чего-нибудь, потому что доверять Аркадию штурвал этой жизни нельзя ни в коем случае, Аркадий целый мир видит в свете своего бессознательного восхищения. "Ничего, пока живой". И не поймёшь даже, губами прижавшись к шее, про кого это он говорил, а шея - та даже не шелохнется, останется для кого угодно оскорбительно-расслабленной, но Аркадию большего не надо, ему вообще ничего больше не надо, чего тут вообще можно просить? Поэтому Аркадий молчит, когда Базаров почти неподвижно выворачивается и плывёт-скачет к двери, на секунду замирает, цепко прохаживаясь взглядом, резко смыкает ладони, позволяя саквояжу скатываться к локтю, и, аккуратно удерживая двумя пальцами, показывает Аркадию мушку. Свисающую на ущербном, прозрачном крылышке.