Клянёмся могилам

— Ты точно можешь поехать? Ты даже не смотришь на собеседника. Киваешь, разглядывая собственные ладони. Заставляешь себя встать с кровати и одеться, ведь тебя уже ждут. Заставляешь себя съесть жалкий бутерброд, ведь на тебя смотрят. Заставляешь себя сесть на заднее сиденье, ведь ты пообещал поехать. Ты не смотришь на других людей, не хочешь увидеть злость, не хочешь почувствовать себя нежеланным гостем. Хотя, он, наверное, хотел бы, чтобы ты пришёл. И вот, ты здесь. Стоишь возле ямы с уже закрытым гробом. Все кладут цветы, но, когда до тебя доходит очередь, ты не выдерживаешь: разворачиваешься и уходишь. Скорее всего, это было невежливо. Скорее всего, это было по-детски. Скорее всего, тебе будет всё равно. Ты бездумно гуляешь по городу, выключив телефон и бросив его на дно рюкзака. Доходишь до парка и только тогда понимаешь, что всё это время нёс эти злосчастные две гвоздики в руках. Ты выбрасываешь их в пруд и идёшь дальше, пытаясь не заглядывать в свою голову, пытаясь случайно не зацепиться за мысли, жужжащие роем пчёл. Тебе хочется ударить себя по голове, чтобы звон в ушах заглушил внутренний голос, но ты только затыкаешь уши наушниками, чтобы приглушать шум города, и ускоряешь шаг. Когда ты проходишь мимо старой разрисованной лавочки, сердце в груди неприятно сжимается. Взгляд цепляется за стёртую дождями надпись, но тебе не нужно видеть её, чтобы знать — она там есть. Он вычёрчивал эту фразу на скамейке, но она отпечаталась в твоём сердце перманентным маркером. "Страхи уйдут, и будет легко. Вместо любви — немое кино." Тебе не должно быть больно. Ты был никем для этого человека, он ясно дал это понять, когда бросил тебя. Чёртов трус. Трус и блядский лжец. Вас даже нельзя было назвать нормальными друзьями, так почему ты воешь? Последние лучи уходящего осеннего редкого солнца прокрадываются сквозь листву дуба, оставляя грязный отпечаток на твоём лице, заставляя жмуриться. Когда он смотрит тебе в глаза, ты мысленно сравниваешь его с солнечными лучами. Его взгляд также протискивается в самые дальние уголки твоего сердца, растекаясь по венам, заполняя лёгкие. Ты усмехаешься, и он вскидывает брови, переставая что-то писать на гниющей деревянной лавочке, когда ты за чем-то лезешь в рюкзак. Быстро фотографируешь его, поймав удачный кадр, а потом отбиваешься от чужих рук, пытаясь сохранить фотографию. Потом ты распечатаешь её и повесишь над столом, но этого ты ещё не знаешь. Он рассказывает тебе про свои родные края, в которых вырос. Говорит про вечные холода и редкость солнца, про вечно пустое побережье с пронизывающе холодными ветрами и северное сияние. Ты, не веря, смеёшься. Он делает вид, что обижается, но его выдаёт улыбка. Мысли всё же прорываются через искусственный барьер, когда ты находишь себя под тем самым дубом. Садишься на промёрзлую землю, облокотившись на ствол. Потрескавшаяся кора въедается в волосы, и ты думаешь, что устанешь её оттуда доставать, но лишь закрываешь глаза, тяжело вздохнув. — Ты знал, что дуб часто называют царём леса? — Что за чушь? — Нет, серьёзно. Это символ величия и силы. Старейшины многих народов вершили суд именно под ним, веря в верность приговоров, изречённых под этим деревом. Клятвы, что давали под дубом, считались вечными и нерушимыми. — Ну и к чему ты это? — Клянусь, — он пододвигается к тебе ближе, схватив за запястье, — что не оставлю тебя, пока ты не оставишь меня. Ты понимаешь, что улыбаешься. Вы не встречались. Вы были слишком юны, чтобы не бояться ответственности выбора. Вы оба были слишком юны, чтобы понять верность и искреннюю любовь. Ты хотел так думать, чтобы не израниться сильнее. Страхи решений. Сейчас, оглядываясь назад, тебе хочется заскулить побитой собакой. Ты видишь двух наивных, глупых, но искренних подростков, только начавших познавать себя. У вас было так много времени, чтобы разобраться. У вас было так много времени на обдуманные решения вместо вспыльчивых фраз, брошенных, словно ножи. Ты задушил в себе ребёнка собственными руками, просто потому что дети в этом мире не выживают, просто потому что приглушить страх и обиду на мир было проще, чем залатать раны. Ты чувствовал себя брошенным всегда, и он лишь окончательно разбил твою душу, втоптав в землю, словно дотлевший до фильтра окурок. Ты заставляешь себя подняться и пойти домой, когда на твою голову падают первые дождевые капли. Ты пропускаешь пряди собственных волос между длинными пальцами и почти сразу дёргаешься. До боли знакомо. Он запускает руку в твои волосы, шустро взъерошивая. — Эй! Хватит! Ты старательно игнорируешь всплеск тепла в своей груди. Он уничтожил тебя, раскрошил в пыль, не оставив и живого кусочка. Однажды он сказал тебе, что твоя боль и его тоже. Сейчас ты истерически смеёшься. Его? Помог ли он? Протянул ли он тебе, упавшему в яму, руку? Прыгнул ли он за тобой, просто чтобы ты понимал, что ты не один, просто чтобы тебе было на кого опираться? Он лишь ушёл, струсив. Ушёл, как и уйдут все. Оставленный на крае мироздания ребёнок, вынужденный забинтовывать и склеивать себя снова и снова самостоятельно. Ребёнок, от которого отвернулись абсолютно все. Ты запретил себе чувствовать то, что чувствовал. Ты запретил себе позволять думать о нём, чтобы потом не возненавидеть себя за ложные надежды. И что теперь? Придурок. Когда ты поцеловал его в щёку, он испугался. Испугался, как любой, блять, нормальный подросток. Испугался и… Убежал. Оставил одного на год. На грёбаный год. Ты приходишь домой и едва доходишь до своей комнаты, когда валишься с ног. Обнимаешь себя и просто лежишь на полу, дрожа от холода. Всматриваешься в угол стены. Кто-то всматривается в ответ. В голове неразберимый поток мыслей, увеличивающийся с каждой секундой. Заставляешь себя достать из рюкзака телефон, включаешь его с надеждой, что тебя искали. Одно сообщение. Злость Алекса за твой поступок на похоронах. Ты ищешь сигареты, когда твоих пальцев в бездне рюкзака касается какая-то скомканная бумажка. Уже думаешь выкинуть, не разворачивая, но замечаешь чей-то неаккуратный почерк, и твоё сердце пропускает удар… «Я три последних месяца думаю только о тебе, о том, что ты — единственный человек, кому искренне хотел бы давать любовь. Думаю, что всё это дало бы шанс какой-то светлой хуйне зайти в эту жизнь, и я всё равно понимаю, что ничем хорошим это признание не кончится сейчас. Я пиздец не хотел в эти слова, так как боюсь и боялся травмировать этим, но, блять, и промолчать сейчас — ощущаю как что-то неправильное, да и не могу уже. Это не призыв и не ультиматум. Пусть оно просто хотя бы не разобьёт общение. Ник» … чтобы больше никогда не забиться. Ты закрываешь рот двумя руками и вопишь. «Я не хотел, но мне очень жаль. Карл» Письмо, которое никогда не найдёт свой адресат. Письмо, которое чудом не сжёг отправитель.

***

Пустой месяцами почтовый ящик приветствует нового гостя.