В объятиях лесной тиши

Темнота. Верхушки деревьев баюкают свет в самых кронах. Неизвестность разъедает: кто и что ожидает дальше – опасность или путь избавления. Вариант один: или солнечные лучи, раздирающие идеально голубое небо, и поддержка, или неоправданная смерть и обглоданные кости в страшном, безлюдном месте. Спирает дыхание. В голове слышен нарастающий гул, будто колокольный звон приближается изнутри и заполняет все тело. Шаг за шагом, миллиметр за миллиметром, пока органы не смешаются и не превратятся в самодельную ловушку, готовую в момент разлететься страхом на тысячи осколков. Момент, и они усеют округу блестящим, как пуговица на старом платье горничной, трепетом от возможной гибели. Если они меня поймают, то участи быть подвешенной вниз головой на самой опушке леса один на один с пылающими искрами костра не избежать. Тонкие, едва уловимые заряды проникают в меня и заставляют бежать дальше, не оглядываясь. Пограничная территория не изучена, в ней легко заплутать и уже никогда не выбраться. Минуты идут на счет, замедляя биологические ритмы и учащая пульс. Легкие туфли стаптываются быстро, не имея времени привыкнуть к жесткой темной земле и неровным камням, раскиданным по всему лесу. В замке меня не учили сражаться и тем более оперативно преодолевать препятствия, отрывая в прыжке пятки от земли. Я гонялась за стаей бабочек на полянке близ реки, когда мне было пять. Летела с лестницы стрелой, улавливая на ходу аромат запеченной курицы и тыквенного пюре, приправленного корицей и сладостью имбиря, когда мне стукнуло десять. И скакала на лошади по раздольям вдоль королевского замка, когда исполнилось пятнадцать. Все это время меня охранял Уайотт. Преданный друг и верный рыцарь, готовый отдать руку и сердце за мое благополучие и спасение. Рядом всегда находились люди, готовые протянуть шершавую ладонь и помочь слезть с лошади, поправить платье в гостиной и подать сачок для ловли бабочек. Но сегодня приходится выгребать одной. И пусть лес не море, а темнота не волны, мне кажется, что я начинаю тонуть. Погружаюсь в состояние, когда по жилам растекается сила, а голова становится ватной. Я захлебываюсь, будто вода скрывает меня полностью и тянет на дно. Пятки мелькают в воздухе, зрение различает во тьме стволы деревьев. Главное – не оглядываться. И поменьше думать о том, что бы случилось, если бы я проявила сострадание и осталась с друзьями. Дикая паника. Она царапает скрюченным когтем мои легкие, пока они не превращаются в порванную гармошку, которая делает последний громкий вздох и затихает. Хочется кричать, но грудь сдавливает затхлый воздух торфа. Пахнет подпаленной кожей и жареным мясом. Человеческим мясом. Чувства обостряются, и я едва не застываю в недоумении и не врезаюсь в невидимую стену: нос улавливает запах глинтвейна. Испуганно оглядываюсь, боясь встретиться взглядом с пустыми глазницами, а еще хуже – с болотными тварями, смахивающими внешним видом и повадками на троллей. За мной пусто, лишь покачиваются на ветру низкорослые деревья, да медленно двигаются вверх по могучим корабельным соснам лианы. Они безвредны, даже безопасны, если их не задевать руками или не перерезать. Лишь ядовитый сок может сморить тебя на месте, стоит нечаянно зацепиться за вьюн. Остается надеяться, что преследующие твари не обладают блестящим умом и не знают о загадочных свойствах лианы. Ветер на моей стороне, деревья тоже, пока умение незаметно растворяться в темноте еще зреет и распускается. Темнота ослепляет и обостряет, влажный воздух пестрит испарениями. Я не различаю звуков и не понимаю, где верный путь к просветлению. Перед глазами всплывает картина: безжизненная освежеванная Делия лежит ничком у дерева, ожидая участи быть поджаренной на вертеле первой. Мой верный друг и преданный рыцарь привязан к дереву, по его виску стекает тонкая струйка крови. Синяки покрывают лицо, а руки в порезах от шипов – его тащили по голой земле вниз головой. Я видела, как он скрывает боль. Уайотт оглушен ударом дубины одного из зеленоглазых жирных существ, внешне вызывающих тошноту. Они развеивают по округе запах болотной жижи, чей главный козырь – углекислый газ, сопровождающийся зловоньями. Из ступора выводит скрип шагов и гулкий звон неподалеку. Не понимаю, откуда они доносятся, но точно знаю – ничего хорошего для меня эти звуки не предвещают. Останавливаюсь и прислушиваюсь. Кожа покрывается мурашками, когда я спустя кажущиеся длинными пару секунд слышу сзади кажущиеся незнакомыми наречия окружающих меня с разных сторон существ. Нос воротит от привкуса железа, когда я с силой закусываю губу, чтобы не закричать. Один звук – и я съедена. Один писк равноценен музыке потрескивающего костра. Проверяю рукой пояс – на месте ли кинжал – наследие отца и подарок на восемнадцатилетие дяди. Холодная сталь обжигает кожу. Я отдергиваю ладонь и сжимаю ее в кулак. Непривычно быть самой себе защитой и опорой, пока другие отдают в километре от тебя жизнь. Становится не по себе. Странное ощущение, когда понимаешь, что где-то вблизи пируют люди себе подобными. Без угрызений совести и соблюдений обычных трактатов морали. Хотя кому они сейчас нужны?! После бунта все ведут себя так, будто каждый уголок королевства принадлежит только им. Никто не намерен делиться уголком своей кровно отвоеванной нечестивыми путями клочками земли, такой драгоценной и желанной. Короли народу не указ, гвардия не вызывает ужаса, рыцари одним видом не внушают трепета. Придворные дамы становятся разбойниками, бедняки выбиваются в «благородные крови». Мир изменился, породив раздор после бунта, поднятого недовольными горожанами, едва сводящими концы с концами под окнами замка. Роскошь становится недоступной для тех, кто того заслужил. Земли кишат завистливыми зелеными тварями и трупами с пустыми глазницами, вдруг ярко ощутившими желание жить. Длинные пшеничные волосы противно прилипают к телу, они обвивают шею, заползают под ворот и щекочут спину. Но мне не до смеха, впереди холодит ноги неизвестность, позади теплится костер, покрывающий кости друзей. Ужас заставляет прибавить скорость, насколько возможно передвигать маленькими ножками по неизведанной острой земле. – Эй, крошка. Не торопись. Твое личико прекрасно будет смотреть на пике в моем болоте, – ухо щекочет гул тролля, приближающегося слева. Он выслеживал жертву, прекрасно зная свои края. И хоть внешне узколобые твари и не вызывают доверия к умственным способностям, одним они не обделены точно – умением ждать, пока жертва сама найдет дорогу обратно. – Бежала по кругу и упала в мои объятия, – зловонное дыхание гнилых зубов настигает справа. Я резко поворачиваю голову на шум и вижу, как ниточки слюны зеленоглазого чудища застывают в огромном морщинистом рту. – Побыстрее бы отведать нектар. Принцесса, ты же сладкая? – плотоядно улыбается преградивший мне путь амбал с острыми, как пики башен, остатками выступающих под верхней губой клыков. Я подаюсь назад, тело импульсивно совершает полуоборот на громкое дыхание, облепляющее мою спину терпким запахом жареных ребрышек вперемешку с ароматом глинтвейна. – Твоя подружка с приправами самое то. Немного перчинки – и горечь как рукой сняло. А вот принц прыткий попался. Тебя, видимо ждет, – последний тролль стоит за мной и поправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо. – Твой запах разжигает аппетит, крошка, – чувствую затылком дыхание того, что пару мгновений назад был слева. Такие разные голоса четырех идентичных существ, напоминающих неудачный эксперимент мясника в королевской лавке. – Тише, брат. Ты разве не видишь, какая перед нами разыгрывается история любви? Рыцарь не может умереть без дамы сердца, – ехидно усмехается существо, подбирающееся маленькими шагами справа. – Как романтично! – восклицает тролль впереди, чей голос отдаленно напоминает женский, если вообще среди тварей различают пол. Для меня доходит – она их главное звено. Их самка. Хоть где-то женская власть воспринимается как должное. Цепкие когти обнимают меня сзади и поднимают вверх, давая возможность впереди стоящему снять с меня стоптанную обувь. – Какие нежные ноги. Каждый пальчик тянет окунуться в соус и попасть ко мне, – замечает левосторонний тролль. – Теперь ты точно не убежишь, – улыбается во всю ширь своих гнилых зубов существо, чьи зеленые глаза буравят меня прямо изнутри. Оно плотоядно облизывается, как будто самка пялится на лакомый кусочек долгожданной, пришедшей к ней прямо в цепкие лапы, добычи. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. В прошлый раз крики привлекли лишь больше болотных тварей, отчаянно жаждущих полакомиться свежеосвежеванной человечиной. Искусанные сухие губы кровоточат, заставляя глаза тварей сверкать в темноте. Я зажмуриваюсь и готовлюсь принять участь. Одно из существ сцепляет мои ноги колющейся проволокой, чьи мелкие шипы больно царапают кожу. Распахиваю глаза и устремляю жалостливый взгляд на самку, которая обматывает кругами лодыжки, издавая странные диковинные звуки. Они радуются и напевают старинную, незнакомую мне, булькающую песню. Любую мелодию они превращают в кошмар, любой произнесенный ими звук подобен скрежету металла. Я терплю. Отчаяние смешивается с принятием, образуя разъедающую мозг смесь – страх отступает. Тот, что сзади, расслабляется и ослабляет хватку, наблюдая с каким рвением и перекошенным от натуги лицом связывает меня самка. Я не смею испытывать терпение существ, понимая, что неловкое движение приведет к гибели. По левую руку от меня тролль скучающим взглядом оглядывает опушку, проверяя, нет ли еще непрошенных гостей. – Не густо. Улов совсем скуден, – ноет он так, будто пару минут назад не лакомился моей горничной, как заморским деликатесом. – Тебе уже давно пора на диету, – с правой стороны разносится смех другого, – Вон какое пузо наел. Тебе бы лисиц и зайцев точить, а не жирным баловаться. Остальные подхватывают смех первого и тыкают в него обрубками пальцев, как первобытные люди. – Да-да, с таким пузом не то, что за лисами не побегаешь, даже с места не встать скоро будет, – добавляет тот, что держит меня. – Я не жирный, а накачанный, дебилы, – жертва травли решает подать голос, за что и получает подзатыльник от подскочившего к нему справа собрата. – Ты берега не путай, малой. Скажи спасибо, что вообще на разведку взяли, – угрожает рядом стоящий тролль. – Еще клыки не отрасли, чтобы старшим дерзить. – Ты псина необутая! – не сдается обидчику обиженная особь. Я удивленно наблюдаю, как они подбегают друг к другу и начинают избивать своего противника – брата, дубинками, затем падают на сырую землю и клубком перекатываются, ругая себя и другого, на чем свет стоит. В воздухе чувствуется горький запах крови, источающийся из свежих царапин троллей, чья кожа из зеленой стремительно превращается в черную. Самка, связывающая меня, на миг отвлекается, гаркает своим противным голосом и снова поворачивается ко мне доделать начатое. Держащий меня начинает заливаться смехом. Ему прилетает в лоб плотным комом земли, выбитым в драке тем, чья спина появляется в моем поле зрения. Он выпускает меня и быстро перемещается к враждующим собратьям. Самка от неожиданности выпускает мои оголенные лодыжки из рук, поворачивается к клубку тел и пытается выдернуть за ногу хоть одного их друзей. Она ругается, и я понимаю – это мой шанс. Я падаю на землю, перекатываюсь, пачкая и без того испорченное платье в грязи, поджимаю ноги к груди, выхватываю плотно сидящий за поясом кинжал и провожу им по проволоке. Одно движение – и я свободно дышу. Болотные твари не замечают, что на ногах больше нет шипов, и я пользуюсь этим. Перед глазами пелена, а в груди нарастает смелость. Адреналин бьет в голову и заряжает электродами кровь. Пора перестать быть жертвой и убрать никому не нужное сострадание. Живи здесь и сейчас или умри в муках. Поудобнее перехватываю кинжал в правую руку, подлетаю к выпавшему из клубка тел троллю и стремительным движением перерезаю ему горло. Кровь хлещет из задетой острием сонной артерии. Он успевает издать предсмертный, едва слышный всхлип, прежде чем укрыть в недрах болотного тела мутные глаза. Я опускаю его на землю и отпихиваю, как тряпичную куклу, ногой в сторону. Поступью подкрадываюсь к самке, схватившей за ногу одного из зачинщиков и протыкаю ей со всей силы грудную клетку. В мягкие ткани моя рука входит по локоть, я проворачиваю до пущей уверенности пару раз в ней орудием и вытаскиваю окровавленную конечность. По холодному металлу стекает на промозглую землю бордовая жидкость, еще пару секунд назад наполнявшая тело самки. Той, что была главной среди мужчин. Сострадание засыпает: я просто обязана жить, даже если твари станут подданными моего королевства, кишащего и без того разнообразным отребъем. Быстро вытираю об останки платья кинжал и устремляю взгляд на двух опешивших троллей, застывших в метре от меня. Они делают движение вперед, стремясь напасть, но передумывают. Вымеряют, рассчитывают, насколько безобидной сейчас может оказаться «жертва». Но я уже не жертва, я, как они, как тролль, готовый познать жажду крови и вкусить лакомый кусок торжества над смертью. И пусть моя душа сейчас темна, как смоль, а луна далеко от крон деревьев, я знаю, что скоро выберусь и искуплю грехи, даже если мои руки в крови уже не будут так белоснежно чисты, как прежде. Делаю глубокий вдох и нападаю первой. Дубина стоящего слева тролля выпадает, он недоуменно смотрит вниз и летит вслед за ней, сморенный ловким ударом в артерию. Кровь осветляет землю, наполняя ее необходимым запахом железа. Я наступаю ему ногой на шею и слышу звук перелома, напоминающий хруст безе в королевской кондитерской. Больше нет страха, есть отчаяние и адреналин. Месть за друзей, погибших в безжалостном жаре костра. А может надежда есть, и Уайотт до сих пор лежит у дерева, чьи останки не были преданы огню. Я должна защитить его и спасти так же, как он восемнадцать лет подряд спасал меня и защищал и пусть не от опасностей мира за стеной, но хотя бы от самой себя и от падений с лошади в грязь. Ведь если он может быть мне преданным другом и верным рыцарем, то почему я не могу стать его смелой и отважной дамой сердца? Остается последний. Рот тролля перекашивается от ярости, глаза блестят от предвкушения возмездия. Я заношу кинжал и… Тварь опережает удар и сама падает на землю, подскользнувшись на жиже крови, вытекающей из бывшего соратника. Я прыскаю от смеха и добиваю его, нагибаясь и втыкая кинжал в спину, проводя кровавую линию по всему позвоночнику. Слышу протяжный стон, который заставляет мои барабанные перепонки сжаться. Он кричит, как резаный на стойбище баран, и затихает. Темнота и дремучий лес теперь не кажутся страшными. Кровь по-прежнему стынет, но не от животного ужаса, охватывающего мое тело при беге по пересеченной местности, а от осознания того, что я могу за себя постоять. Голова раскалывается, а тело наполняет необъяснимая легкость, перетекающая, как загустевшая патока, от одной клеточки в другую. Сознание становится ясным, я будто возвращаюсь в реальность. Внезапно нагрянувшая мысль бьется в истерике и кричит: «Эти смерти не напрасны. Время спасать преданного рукой и сердцем тебе Уайотта».