Между штилем и ураганом

      Красные заплаканные глаза Чжан Чжэханя — это не то, что хотел бы видеть Гун Цзюнь.       Но это было то, на что он смотрел. Молча, сжимая челюсть, хотя хотелось кричать. Чуть вскользь, отводя глаза, хотя он понимал, что не должен был. Покрасневшие веки, плёнка влаги на глазах, которую Чжэхань пытался сморгнуть, потому что просто нельзя было плакать.       Гун Цзюнь пытается не упустить каждое мельчайшее движение Чжан Чжэханя, поэтому он видит, как тот опускает голову, пытается сглотнуть весь острый стыд и обиду, и затем поднимает глаза, смотря прямо, даже с вызовом, так, как бы смотрел Чжоу Цзышу, если бы его загнали в угол: с упрямым достоинством.       В этот момент Гун Цзюню кажется, что Чжэхань сейчас в одно мгновенье может вытащить откуда-нибудь нож и, не раздумывая, перерезать себе горло, лишь бы не сдаваться…       Чужая рука касается подбородка Чжэханя, приподнимает его лицо ещё чуть выше, сжимает.       — Не дурно, — с долей задумчивости, но без капли человечности, произносит мужчина. Произносит как заводчик, выбирающий пса, или дизайнер, оценивающий работу ученика над куклой. — Раздевайся, — бесцветным голосом добавляет он и, опустив руку от красивого лица, разворачивается, тут же снимая пиджак.       И тут наконец-то Гун Цзюнь видит то, чего ждал так томительно долго. Обводя взглядом сидящих в просторной комнате людей, Чжан Чжэхань останавливает свой взгляд на нём. Вернее, вовсе не останавливает, он просто не может этого сделать, не должен, поэтому он всего лишь смотрит ему в глаза чуть дольше, лишь на пару секунд, но этого хватает, чтобы Гун Цзюнь взвыл про себя от отчаяния, с силой сжимая край мягкого дивана, на котором сидит. Но он тут же чувствует на своей руке чужую, накрывающую, сжимающую и успокаивающую (хотя как тут, черт возьми, успокоиться?).       Хуан Юмин смотрит на него молча, пытаясь воззвать к разуму и рассудительности. Но это сложно. Потому что с Чжан Чжэханя чужие руки стаскивают белоснежную рубашку. Рука Юмина перехватывает запястье ещё сильнее, но есть ли в этом смысл? Юмин тоже понимает, что нет. Если Гун Цзюнь выйдет из себя, то… лучше от этого точно никому не будет.       Кровавая пелена застилает Гун Цзюню глаза, когда трое мужчин подходят к его Хань-гэ, водят руками по его красивому телу, щупают, трогают. В ушах начинается звон. Чужие сильные руки дёргают за ремень, звенит пряжка. Гун Цзюнь снова бросает на Чжан Чжэханя взгляд, уже отчаянный, уже почти ничего не скрывающий. Только один взгляд, и он бросится на них, разорвёт их всех в клочья, изобьёт их лица в кровавое месиво, собьёт свои собственные кулаки…       Но…       Но, нежно поглаживая его лицо, смотря прямо в глаза, Чжан Чжэхань стребовал с него клятву быть хорошим актёром и играть ту роль, которую ему прописали в этом сценарии. И он поклялся, не представляя под чем подписывается.       …но этого делать нельзя. Поэтому он пытается хотя бы выдохнуть, откидываясь вжимаясь в спинку дивана. Краем глаза его сознание в этот момент ухватывает сосредоточенный взгляд Ли Дайкуня на своем лице. Тот сидит сбоку и лишь на секунду скашивает глаза, то ли на него, то ли на Хуан Юмина, сидящего по другую сторону от Гун Цзюня.       Мужчина в дорогих штанах и с голым торсом наклоняется к Чжан Чжэханю, перехватывая его горло и медленно, томительно медленно, наклоняясь к губам. Во все глаза, незаметно покрасневшие, Гун Цзюнь впивается в эту немую сцену.       Все собравшиеся в комнате следят за этой сценой. Алчно, пытаясь не упустить. Зрители в театре. И их немало.       Но тут, неловко перегнувшись через него, Дайкунь наклоняется и тянется к Юмину, тут же шепча ему что-то на ухо, но Гун Цзюнь ничего не слышит, потому что мужчина неловко, но ощутимо заезжает ему рукой по лицу, заставляя инстинктивно отвернуться от происходящего. Не успевает Гун Цзюнь сообразить, как вообще следует на это реагировать в такой ситуации, как холодные пальцы в одно движение суют в его приоткрывшийся от удара и удивления рот несколько мелких предметов.       Гун Цзюнь дёргает головой, как раз когда Ли Дайкунь возвращается обратно на своё место, хитро и весело улыбаясь Хуан Юмину. Тот, усмехнувшись, одобрительно фыркает, бросив короткий взгляд на Гун Цзюня. В его глазах улыбки не было.       — Эй, да, вы, там, не мешайте ему смотреть, — кричит один из мужчин, сидящий на другом диване с широко расставленными ногами. После этого он, кажется, говорит что-то своему другу, сидящему рядом же, но Гун Цзюнь уже этого не слышит, потому что чувствует, что на его языке перекатываются шероховатые таблетки странного вкуса апельсина, ванили и мяты. Испуганно он слишком резко разворачивается к Ли Дайкуню. Тот, улыбнувшись, приподнимает бровь:       — Я не буду больше мешать, просто сиди и наслаждайся вечером.       — Да, это просто развлечение, — тихо добавляет Юмин, осторожно, но настойчиво разворачивая Гун Цзюня за плечо. — Тебе будет хорошо, расслабься.       Но эффект был моментальным. А доза, судя по количеству таблеток, превышена втрое. Поэтому после того, как таблетки довольно быстро рассосались, Гун Цзюнь уже ничего толком не видит и не слышит.       Сможет ли он вспомнить что-нибудь потом?       Хань-гэ такой красивый без одежды…       Ему приятно?       Или?..       Нет…       Он кричит? Плачет?       Пустите! Пустите! Он не должен плакать! Я защищу его! Спасу!       Хань-Хань, не плачь! Не рыдай, пожалуйста. Почему ты плачешь? Мне же приятно… а тебе? Почему твои глаза красные? Почему у тебя текут слезы? Почему ты постоянно хрипишь одно слово: «Хватит»?       Хватит…       Хватит.       Остановитесь! Немедленно! Отойдите от него!       — Гун Цзюнь. Цзюнь-Цзюнь! — сильная рука и знакомый голос. — Проснись!       Кто-то трясёт его за плечо. Сильно. Гун Цзюнь открывает глаза, ещё ничего не видя перед собой. Он весь мокрый и ему жарко.       — Я разбудил тебя, — холодея внутри, тихо произносит Гун Цзюнь.       Чжан Чжэхань усмехается и улыбается, по-доброму, искренне, смотрит ему в глаза. Его глаза тоже улыбаются.       — Нет, конечно. Уже рассвело. Можно было бы ещё поспать, но тебе, кажется… опять кошмары? — он вздыхает, смотрит на Гун Цзюня сострадающе, внимательно, будто выискивая ответы на его лице.       — Прости, — выдыхает Гун Цзюнь.       — Да нет же! — Чжэхань расслабляется, кладёт голову ему на плечо, щекочет длинными волосами, которые заметно отросли с того времени, когда он последний раз выходил в свет. — Я правда уже не спал, думал вставать, но так хотелось полежать с тобой ещё немного. Что тебе снилось?       Гун Цзюнь ворочается, протискивает руку, приобнимает мужчину. Он такой приятный, кожа, мышцы, вес… всё. Но ему не хочется отвечать на этот вопрос. Лучше бы ему это никогда не снилось.       — Это всего лишь сон, — как-то грустно произносит Чжэхань. — Просто отпусти его, это же неправда, в конце-то концов. Просто ты очень много переживаешь.       — Этот сон я вижу слишком часто, — вздыхает Гун Цзюнь. Он честно пытается отпустить. Но что-то не даёт.

***

      На завтрак сегодня блинчики на пару. Чжан Чжэхань в заляпанном сахарной пудрой фартуке раскладывает еду по тарелкам, приправляя зеленью, пока Гун Цзюнь укладывает волосы феном и подводит брови перед ярким зеркалом в ванной.       — Ты и так красивый, куда ещё свои и так прекрасные брови дорисовывать? — кричит, посмеиваясь, Чжэхань.       — Ну, я же должен быть очень красивым, — Гун Цзюнь откладывает карандаш, улыбается себе в зеркало и выходит из ванной. — И сейчас я должен быть красивым в два раза больше, мне же нужно зарабатывать на корм не только для себя, но и для своего кота.       — Ты невыносим, — весело фыркает Чжэхань, ставя перед ним тарелку. — Ешь давай, скоро машина приедет.       И Гун Цзюнь послушно принимается завтракать. Блинчики диетические, пресные, но заботливо приправлены листьями салата, рядом варёное яйцо, разрезанное пополам, смузи из каких-то сиреневых ягод в невысоком стакане.       Завтрак обычный, и Гун Цзюню очень хочется поесть чего-нибудь другого.       — Хочу поужинать где-нибудь в хорошем месте, — задумчиво произносит он. Чжан Чэхань смотрит на него и хмурится.       — Не стоит рисковать, наверно. Хотя и иногда можно и поесть чего-нибудь жирного и острого, — он опускает голову к своей тарелке с паровыми блинчиками и яйцом. — Сходи с коллегами после работы как-нибудь.       — Но я хочу с тобой, — твёрдо отвечает Гун Цзюнь. Но смотрит вопросительно. Бровки домиком, а глаза как у пёсика, просящего поиграть.       Но Чжан Чжэхань резко откидывается на спинку стула, даже как-то слишком резко, чуть ли не отталкиваясь от стола. Он фыркает, хмурится.       Глупый ребёнок.       — Прости, — Гун Цзюнь поспешно опускает глаза в тарелку, тыкает палочками по салату. — Я не подумал, просто сказал… может быть тогда закажем домой, или приготовим чего-нибудь и выберемся за город?       — Ты и так работаешь без продыху, когда мы куда-нибудь поедем?.. Да и вредная еда ни к чему, в конце концов.       — Ну, я возьму выходной, хотя бы даже полдня, как свободные будут, я бы хотел… — но Гун Цзюнь не договаривает. Он бы хотел вывезти Чжэханя из этих четырех стен, а лучше отвезти просто куда-нибудь подальше, где не будет новостей о том, что удалили очередное шоу с его участием, не будет всех этих комментариев, звонков, во время которых и после Чжэхань хмурится и говорит, что всё в порядке, а сам с каждым днём становится всё бледнее, болезненнее. Им хорошо вдвоём. Им хорошо, когда они вдвоём. Но ведь весь день Гун Цзюнь на работе, а его Хань-гэ просто сидит в четырёх стенах, пытаясь решить хоть что-нибудь по бесконечным звонкам по видеосвязи, в одиночестве занимаясь спортом, выходя из дома только по самой крайней необходимости, закутавшись в шарф, натягивая шапку и закрывая глаза очками.       — Я бы хотел, чтобы всё образумилось, — бессильно выдыхает Гун Цзюнь.       — Не переживай, — Чжэхань дотрагивается до его щеки, мягко и нежно. Заглядывает в глаза, улыбается. Искренне? — Всё решится. А тебе ни к чему волноваться, это слишком сказывается на твоём лице.       В коридоре Чжан Чжэхань обнимает Гун Цзюня за шею, чуть привстаёт на цыпочки, целует, прикрывая глаза. Мягкие губы, влажный рот, знакомый запах. Возвращайся скорее.       — Поработай хорошо и не переживай обо мне, — улыбается.       Влажными губами Гун Цзюнь дотрагивается до его виска. Я буду стараться вернуться домой поскорее.       — Конечно, Хань-гэ, ты тоже не скучай.       Внизу ждёт машина и целый день репетиций, съёмок и очень много людей.