*****

Мерный, серый людской шаг за окном. Ботинок за ботинком, туфля за туфлёй, направление за направлением, документ за документом, человек за мыслью. Нос упирается в затылок, затылок – в нос, пуговицы – в шлицу впереди идущего; он продолжает свой путь, прислоняет дипломат к чужой спине. Морозный день и серые лица, холодное нутро и обесцвеченный мир. Мир за шагом, шаг за человеком. Шаг, упор в затылок. Шаг, щекотно шее. Шаг, упираешься дипломатом в спину. Шаги и серые лица. Подобный шуму топот, глухой гомон и серая улица. Упор поршней в стальные колёса. Упор и новый слышен удар, и новое видно движение, и снова движется поршень. Новый упор обгоняет старые усилия. Серость пестреет белым паром, светлыми искрами упёршейся стали, чёрной, местами сбросившей краску оболочкой. Упор, искра, гудок. Упор, удар и скрежет. Упор, и серые внутри обходят ветром мир. Упор, и новое начало. Дом из плит, окно из ночи, отсвечивающий тусклый козырёк. Как шагающие над его глубокими корнями, как как быстрый поезд вдалеке с мёртвыми ударами о стали сталь. Как там, у леса, почти рядом с горизонтом, как на железной дороге, такой же серой, как мир. Мерный, серый ход часов за стеклом. Стрелка упирается в стрелку. Новый удар шестерёнок, и вновь одна обгоняет другую. Тусклые часы и вялые минуты, прозрачное густое время перетекает от цифре к цифре, от человека к человеку, ото дня ко дню. Неспешнее прохожих, стремительнее локомотива, мертвее иссохших плит домов, вечное, как надзор за ним. Стрела за стрелкой, минута за минутой, уставший взор внимает секундам. Медленным, как люди за окном, вечно идут друг за другом, упираются в затылок носом, в спину чемоданом; предыдущая за последующей. Стремительней локомотива, когда счёт дней становится рутиной. Когда глаза не смотрят на секунды, а лишь на время, прозрачное, мерно вытекающее из корпуса, раззадоренное немощными шестернями. Уставшие глаза и каплет время долго, тихо. Усталый взгляд не ищет жизни, но лишь одной серой алчет вещи – лёгкой, столь желанной смерти на задворках мира. Амбиции давно утихли: смерть всеобщая сжалась в эгоистичный личный конец. Однако всякие потуги, пусть мысли и замыслы сильно уменьшились, остаются таковыми и приносят лишь сильную физическую боль и глубокий моральный гнёт: гнёт стен, засохших на них кровавых пятнах, густой пустоты времени. Гнёт существования. «А смысл жить?» – в очередной раз вылетает из Я этот вопрос. От вечности в вечность отвечает Ты: «А смысл умирать?». Глаза смотрят на вытекающее время, на бегущие под её журчание стрелки. А смысл жить? Смысл в который раз задаваться этим вопросом, получая всегда именно этот ответ? А смысл умирать?       Действительно. Смысл умирать, когда и не живёшь, но существуешь?       Ботинок за ботинком, туфля за туфлёй, направление за направлением, документ за документом, за вопросом мысль. А Я когда-нибудь существовал? а Ты?       Серость уж точно есть, да подтёки времени. А Я?       На скрипящем табурете у стенки кухни сидит Я, наблюдает за подтекающими секундами. Задаётся извечным вопросом. А смысл жить, когда и не рождался?