Прости

      Дышать очень трудно...       Дверь открывается тихо, но практически все в комнате на звук оборачиваются сразу же, застывая с практически одинаковыми выражениями лиц. Но в глаза все равно первым бросается не это, а совсем другое, что-то что в лишь одно мгновение трескает невозмутимое лицо и разрывает сердце будто голыми руками на мелкие кусочки, разбрасывая те по сильному ветру, такому же, что дул когда-то на мосту в ту ночь.       Лицо Майкрофта от других отличается — оно усталое сильнее, чем Шерлок помнил его в последний раз, все такая же слегка зализанная прическа, только брови нахмурены, и все еще читать его одно из самых сложных дел во всем мире даже для такого, как сам Шерлок. Его спина пряма как и раньше, он тверд и стоит как какая-то непробиваемая ничем скала, что и ломает его толстую завесу в мельчайшие щепки в ту же секунду, как на него бросишь мимолетный взгляд: Майкрофт (его глупый взрослый Майки) напряжен, смотрит прямо на Шерлока взглядом каким-то даже слишком странным и новым (безжизненным таким, без этих своих смеющихся над еще одной какой-нибудь неудачей Шерли бликов), в принципе выглядя так, будто и не ожидал — но это же Майкрофт, как он может не ожидать чего-то от своего младшего брата, правда же? — чего-то такого вовсе, а может просто перестал верить и надежда в сердце... Умерла окончательно.       И именно это заставляет отвести взгляд в сторону. Ведь вина тому абсолютно и точно принадлежит лишь Шерлоку одному и никому больше.       Они смотрят, оба изучают по своему, но также и молчат. И лишь когда взгляд ловит медленный шаг, после второй, что направляется в сторону к нему, лицо ломается окончательно и безвозвратно: Шерлок губы поджимает, бровь одну слегка приподнимает в слишком уж жалкой манере для таких как они — чёртовых Холмсов, что оба теперь в этот момент и не те самые братья-Холмсы как раньше — и рот открывает, с каким-то причиняющим сильную боль придыханием даже и не заканчивая одно единственное слово, что мрачно и печально уж слишком явно не только для его ушей или брата, но и всех остальных рядом: — Бра...       Майкрофт на него больше не смотрит, белоснежный хрупкий молочник берет в одну руку, наклоняя его над одной из полных кружек чая, что пахнет сильно и до сих пор дымится легко — его сделали почти что, наверное, от силы минут семь назад, он остыть не успел до конца, но уже и не такой горячий как недавно. И сердце уже в который раз бьет сирену, когда слуха цепляет инородный шум, а зоркие глаза опускаются слегка ниже, замечая сразу же пару белых капель молока у блюдца, того самого, на котором стоит кружка, которую и решился выбрать для себя Майкрофт. Что через секунду он уже сжимает пальцами за ручку одной рукой, — на какое-то мгновение хочется фыркнуть из-за этих узоров на сервизе — придерживая блюдце другой на сантиметров где-то пять ниже, подносит ко рту и отпивает, тут же опуская на всю ту же плоскую посуду.       Эти движения уж слишком быстры даже для Майкрофта, они странны для него и это слишком непривычно, потому что он всегда был таким вроде бы и по своему непостоянным, но придерживающимся таких глупых мелких вещей как один и тот же спокойный, но свой, насмешливый для Шерлока тембр голоса каждую их встречу, или его вся такая пафосная знатная поза аристократа и одного из важнейших людей в мире, этот вечно скрытый и строгий, но такой заботливый за всей этой стенкой взгляд...       Лицо Майкрофта мрачнеет, пальцы сжимают посуду намного сильнее, а в голове Шерлока, что расширил тут же глаза будто мертвого увидел, слово лишь одно крутится, бегает по кругу, как бешеные одинаковые тараканы друг за другом: прости, прости, прости, прости, прости, прости; Господи Боже, брат, я так...       Потому что руки. Его. Чертового. Брата. Трясутся.       Что делать? Что ему делать? Что, черт возьми, ему сейчас нужно сделать он не знает совсем; так хочется подойти ближе, прям что есть вплотную к телу старше на две пары лет и выше на несколько всего лишь сантиметров, да так прижаться всем своим, впервые за лет так двадцать не для того, чтобы как-либо выиграть в их странной обоюдной игре, а крепко, крепче чем он сдавливал плечи Уильяма, когда они падали вниз прямо в ледяную воду, черт бы побрал всю эту вашу Англию, обнять. Майки же обнял бы его в ответ, так? Сжал бы его тело в действительно металлических тисках, тем самым молча говоря ему... Да абсолютно всё! И утыкаясь лицом в отросшие, уже такие длинные волосы, вдыхая запах с мыслями о том, чтобы ударить Шерлока за всю эту самовольность и такое долгое молчание, и Шерлок сам бы прошептал разрешение на пощечину за это, и... — Прости меня, — легкий удар кулаком по плечу.       ...на большее его почему-то не хватает — наверное, проблема в том, что они не одни. Не то чтобы Шерлок уверен, мол, между ними тут же случились бы все эти милые вещички, что бывают между нормальными братьями и сестрами, ведь они совсем не нормальные, и все же... Будь они одни... Наверное, Шерлок бы не побоялся хотя бы просто сжать Майки в объятиях. — За молчание все это время. Я действительно сожалею... Прости меня за всё, Майки.       Веки сами по себе сжимаются так, что перед глазами лишь темнота и яркие круги. Ему... Страшно что ли? Серьезно? Он пережил столько всего, а ему страшно осознать что Майки... Не сможет простить его? Какая глупость, какая... — Шерли, — и голос такой теплый, что Шерлок будто обжигается в принципе от прикосновений к Майкрофту, тут же убирая руку в карман, такой приятный, такой наполненный любовью.       ...Дышать становится легко.