Прыжок веры

А потом в коридоре раздаются шаги, и Аластор недовольно бурчит что-то вроде "явился-не запылился, чтоб его фестралы драли", а потом... потом... я не знаю, как так получилось. Из темноты коридора в круг света, падающий из кухни, стремительным шагом входит человек, и я перестаю дышать. Сердце сначала ухает вниз, а потом взлетает вверх, пульсирует бешеным током крови где-то между ушей, вышибая последние мозги. Потому что ничем другим я не могу объяснить то, что я вскакиваю, делаю три бесконечных, зависших в пространстве без времени, без звуков и без воздуха шага, и обхватываю его так, будто от этого зависит моя жизнь. Он стоит неподвижно - я не чувствую его магии, не слышу его сердца, будто это не живой человек, а призрак, моё прошлое, моё несбывшееся настоящее. Запах книг, едкий запах зелий и что-то ещё, его, только его, особенное. Как я могла это забыть? Как я без этого жила?! Потом он делает что-то такое едва уловимое рукой - и меня окатывает холодок диагностических чар. И ещё раз. А потом прямо под моей щекой вздрагивает и заходится в бешеном ритме его сердце. Оно словно стучит и в моей груди - одно на двоих - или просто моё настроилось в унисон и гонит, спешит, будто навёрстывая упущенное, упущенное за эту минуту, за всю жизнь. Я утыкаюсь носом куда-то между шеей и ключицей, в мягкие и одновременно жёсткие пряди, и в них же - нет, не говорю, не шепчу, а выдыхаю, а может, всхлипываю: - Как же я тебя ждала!.. Он вздрагивает, чуть приподнимает голову - я чувствую, как из-под моей щеки вытекают вверх струи волос. Мне не видно, но я откуда-то знаю, что он быстрым и острым, как наш факультетский меч, взглядом, прошивает всех присутствующих - и от них не доносится ни слова, ни даже, кажется, вздоха. А потом кладёт руку мне на спину в район лопаток - только лишь для того, чтобы моё снова враз замершее сердце подкатило к горлу в водовороте неожиданной аппарации. Краем сознания проскакивает мысль, что дом накрыт щитом, из него нельзя переместиться, так куда же?.. Но ответ оказывается под моими ногами раньше, чем недооформившийся вопрос успевает вильнуть хвостом. Покатая, скользкая от недавнего дождя черепица, угол широкой трубы за спиной Северуса, вылинявшая в рыжину чернота над головой, а внизу - разбавленная болезненно-жёлтым фонарным светом, тусклая лондонская ночь. Мы на крыше дома на Гриммо, Мерлин, Сев!.. Простые решения всегда были не по тебе, как я могла забыть!.. Утвердившись на ногах, он моментально отступает на шаг, выскальзывая из моих ослабевших объятий. Не глядя на меня, дёргает фибулу на своей тёплой мантии и, стараясь не касаться, набрасывает её мне на плечи. Она изумительно пахнет зельями, травами, воском - им, и вдруг мне становится так удивительно спокойно, чувство, что всё получится, что всё будет хорошо, внезапно окатывает, как морская волна - свежее и солёное, но не убегает, подобно волне, а остаётся плескаться внутри меня, становится мной, я сама - волна, я - Поток, а значит, всё просто не может... Просто не может. Волна уверена, что всё уже решено, что худшее осталось в прошлом, а все эти объяснения и слова - не больше, чем декорация, сервировка уже свершившегося факта. Но Сев так не думает - когда он поднимает-таки на меня глаза, в жидкой, скрадывающей очертания, полутьме я вижу два кратера, в которых бурлит и клокочет лава, вот-вот - и выплеснется наружу, затопит всё, захлестнёт… Он стоит боком к свету, лицо - жутковатая маска из резких линий и непроглядных теней, только в глазницах посверкивают, переливаются, взблёскивают колыхания магмы, только они и живут, и движутся сейчас, и если… Я - вода. Я достаю палочку и трансфигурирую черепицу под ногами, делая её ровной, убирая наклон скользкой двускатной крыши. Разговор будет долгим, потому что так нужно. Так нужно ему. Но он молчит. Молчит, пока колеблющаяся сверкающая тьма его глаз не становится вровень с краями. И тогда произносит: - Зачем, Лили? Словом «зачем» можно спросить о многом, я предпочитаю не думать, что именно спрашивает Сев, я отвечаю на свой вопрос, на своё «зачем», потому что моё «зачем»… - Потому что ты нужен мне. Ты нужен мне, Северус. Он дёргается, взмахивает рукой каким-то безнадёжным жестом и словно выплёвывает: - Я Пожиратель. Волна внутри меня ударяется о волнорез, взметая рой брызг - столько всего я хочу сказать, о том, что хватит с меня шашек и шахмат, чёрного и белого, лагерей и сторон, баррикад и войн, что все они, вместе взятые, не стоят порушенной дружбы, поруганной любви, истинной магии человеческих сердец, что мне вообще уже всё равно, кто фигура, кто игрок, а кто делает ставки в этой игре, если я не живу, не дышу - ничего «не» без него… Но это всё слишком пафосно, слишком глупо, слишком длинно, в конце-то концов. Я говорю лишь: - Нахуй Пожирателей. Нахуй всех. И протягиваю к нему руку. Кажется, он не понял. Ничего удивительного, я бы и сама себя сейчас не поняла. Он отшатывается назад - шаг, другой, пока не упирается спиной в кирпичную трубу. И оттуда, из практически сплошной темноты, летят слова, как пули, как камни: - Я Пожиратель Смерти, Лили! Я дважды был в тюрьме - дважды, слышишь?! И оба раза - за Тёмную магию! Темнее некуда! Я чудовище! Хуже чудовища - я фашист! Я был в Яд-ва-Шем, там, в Эрец! Я видел! Теперь я знаю, кто я. Как это называется. Коричневая чума, лагеря смерти, братские могилы - это всё я! Я, я! На моих руках кровь, много крови! Твои друзья, все твои друзья, Лили, - их кровь тоже!.. Лонгботтомы… - он сглотнул, - Марлин… Мне нужно было кое-что выяснить. Даже не выяснить, а… Прояснить. Необходимо. - Как погибла Марлин? - он сразу перестаёт кричать, голос глух и ровен. Слишком. - От Сектумсемпры. Моей. - Я спрашиваю, не от чего, а как? Голос становится ещё глуше, почти шелест, почти шипение. Но зато не ровное, скачками, паузами, стаккато, с повышением и понижением тонов… Хорошо. Только не щиты, только не смей уходить от меня, Сев. Я ведь теперь из-под земли тебя достану, не то что из окклюменции, только это будет дольше. И больнее. Всем. - Там была Беллатрикс… И Крауч… Устраивали показательные… выступления… Быстро бы не… кончилось… Ты не видела, как… Не знаешь, как она… Как развлекалась Белла… А Сектумсемпра - быстро… - шелест совсем сбился с такта и вышел за пределы слышимости. - Я так и знала. - Знала?! - голос взвился из шелеста, как ракета из клубов пыли - сразу и в стратосферу, а тёмная фигура качнулась из своего укрытия навстречу - Ты знала про Марлин? Откуда? Кто?!.. - Ну, не знала, а догадывалась. Или нет… Это так сложно, Сев! Как будто, знала где-то глубоко в себе, в подсознании. А теперь ты сказал, и поняла, что всегда это знала. - Почему? Почему, Лили? - не ракета, не парселтанг, просто уставший, до бесконечности уставший голос. - Потому что ты - мой Сев… И вот тут лава хлынула. В один шаг - оставшееся расстояние, оседает, рушится к моим ногам, руки вцепляются в край мантии, как в спасительную верёвку, брошенную утопающему с корабля, глаза - не глаза, жерла - через край, сверкает, плещется, в них - то море, что бушует во мне, то море, в котором он тонет, уже утонул, мы оба утонули, через шум воды в голове - далёкое «Прости… прости…», много слов, я не слышу слов, что такое вообще слова, откуда это, зачем… Я опускаюсь туда, к нему, на глубину, коленями в пол, неровный наколдованный пол, что это, он качается, как палуба, как склоны проснувшейся горы, разжимаю судорожно сжатые пальцы - тонкие, прекрасные пальцы музыканта, артиста, зельевара - Мастера, соединяю со своими - каждую руку в замок, плотнее, ещё, до боли, лбом - к его лбу, глазами - в глаза, пусть смешаются волны, пусть будут - одно, смотри же, смотри, читай, ты же, Ммордред, легиллимент, до дна, нараспашку - вся… Тишина, слова кончились, только шум в ушах, только волны - одни на двоих, только жёлтая мгла вокруг - на мили, на века… Теперь всё наконец-то Правильно - не хорошо, не легко, а Правильно, так, как и должно, как и дОлжно - и, дракклы дери, как же от этого легко и хорошо!.. Медленно, очень медленно поднимаюсь, увлекая его за собой, руки - в замке, ни на миг не отпускать, никогда, ни за что. Крыша начинает выгибаться, уклоном скользить из-под ног - что это, зачем здесь крыша, зачем здесь мы, нам нужно не здесь… А где? Куда? Куда мне привести Северуса, если у меня в этом мире нет ничего своего?.. В доме под нами - множество людей, которых не я туда позвала, это не мой дом, у меня нет моего дома, нет вообще ничего… Нет, есть! Впрочем, там тоже всё не моё, но столько лет - оно ничьё, забытое, ненужное, но там - живы мои воспоминания, но там отголосок моего первого Патронуса - который тоже не совсем мой, там всё началось, по крайней мере, для меня. А для него - закончилось. Чтобы теперь начаться. Круг должен замкнуться, и да подавится вечноголодный Уроборос своим хвостом! Шаг к краю - не разжимая рук. Ещё шаг - ногой почувствовать ребро водостока. Больные фонари усиливают нажим, вытесняют ночь туда, за наши спины, за кирпичную трубу. Нужно прыгнуть, чтобы аппарировать, оторваться от этого дома, от этой крыши, от единственной опоры, оттолкнуть от себя прошлое, чтобы оказаться в будущем. Но Сев смотрит удивленно, он не понимает - пока. Шёпотом: - Ты мне веришь? - эхом шёпота: - Только тебе. Знаю - так же, как знаю всё остальное этой ночью - что, если прыгну, он прыгнет со мной. Не спрашивая, не рассуждая. Слова кажутся тяжёлыми и неповоротливыми, их так тяжело выталкивать из себя, каждое слово словно в сговоре с этой вязкой недотеменью кругом, будет стараться привязать, приклеить, не пустить, разрушить. Говорить невозможно, неподъёмно, Прыжок веры куда легче. И я молчу. И молча сжимаюсь пружиной и отталкиваюсь от края, от ночи, от фонарей… и вижу, нет - чувствую, что он зеркально повторяет мои движения едва ли не раньше меня самой - с грацией кошки, с лёгкостью воина… Мы падаем в ночь, а потом в воронку аппарации, лицом к лицу, до боли сцепив руки.

***

Здесь видно луну. Вдали от огней города, она царственно сияет, и никто, ни один вшивый фонарь не оспаривает её первенства. Её свет - ясный, прозрачный, серебряный - Правильный. Он лежит вытянутым прямоугольником на полу, превращая его своим прикосновением в драгоценный мифрил. Мы в центре его, этого сияющего окна, а по сторонам - мягкая бархатная тьма, честная, глубокая, Правильная. И всё теперь будет Правильно, только так. Северус хочет оглядеться, но я качаю головой, не отпуская его взгляда. И это тоже Правильно - не отрываться глазами друг от друга, чтобы не расплескать наше море, в которое превратилась его лава и моя вода - одно на двоих. Зато я отпускаю руки. Взмах палочкой - и дряхлая узковатая кровать преображается в царское ложе. Посреди заброшенности и запустения. Он этого не видит - потому что стоит к ней спиной и потому что вне лунного острова совсем темно. И потому, что он смотрит на меня. А я поднимаюсь на цыпочки и тянусь - как цветок со смешным названием тянется к солнцу. И в глазах моего солнца что-то меняется. Подёрнувшиеся было пеплом жерла растепляются снова - но уже не бешеным сверканием катастрофы, а тёмным, тёплым, подспудным огнём. Но он не был бы собой - тем, кого я любила, если бы сдался без боя. Хриплое «Лили…» грозит разрушить волшебную тишину, перекосить таким трудом найденное равновесие, переломить хрупкий росток. Слова слишком тяжелы. Слова всё портят. Они всегда были нашими врагами - моими и его. Прости, любимый, но я не дам тебе всё испортить - снова, поэтому - не надо слов, никаких слов, не сегодня, не сейчас - и я на миг прикрываю веки, одними губами шепча «Молчи…». А потом тянусь ещё выше и замираю у самых его губ. И он, резко выдохнув, словно кидаясь в ледяную прорубь, закрывает глаза и наклоняется, преодолевая последние разделяющие нас сантиметры. Мы больше не смотрим друг на друга, но наше море никуда не девается, оно с нами, под моими пальцами, под его руками, в его волосах, в моих волосах, в нас обоих, во мне…

***

Когда я проснулась, Сев ещё спал, а за окном ярилось солнце. Всё, что вчера милосердно загрунтовала темнота и покрыли лаком лунные блики, сейчас с бесстыдством эксгибициониста выставляло себя напоказ. Многолетний слой пыли на всех поверхностях, на каждой неровности трансформирующийся в клубки и клочья. Танцующие в косых лучах крошечные точки, превращающие воздух комнаты в светящуюся суспензию. Художественное макраме паутины по углам. Ветвистые селевые потёки на стекле, пропускающие ровно столько щедро разлитого снаружи света, чтобы не побеспокоить Сева, пробравшись щекотными лучами под веки. И достаточно, чтобы беспрепятственно его разглядывать. Спящим, он выглядел непривычно открытым и беззащитным - как в детстве, и я задумалась, видела ли когда-нибудь, как Сев спит. Но ни сон, ни рассеянный пыльный свет не могли оправдать разительных изменений - а что могло, то, старательно не дыша, гладило взглядом его лицо. Лицо, которое больше не было лицом мертвеца, голема, призрака, - старика, наконец, которое пугало меня в наши последние немногочисленные встречи. Нет, несмотря на забытое полудетское выражение, оно не выглядело юным: заострившиеся скулы, резкие тени под ними, тонкие поперечные морщинки над бровями, сейчас почти неразличимые, как и горькие складки у рта - все эти приметы даже не возраста, а лишений, не исчезли, но как будто сгладились, отступили, растворились и перекипели в тех вчерашних потоках лавы. Теперь, если присматриваться - а я присматривалась - Северус выглядел моим ровесником, кем он, собственно, и был, а если не присматриваться - тем тонколицым мальчишкой с тенями длиннющих ресниц на щеках, которого я потеряла, которого наконец нашла и которого уже никто и никогда у меня не отберёт. Слишком дорогую цену мы заплатили - мы оба, - сполна закрыв все кредиты и счета. То ли почувствовав мой пристальный, буквально материальный взгляд, то ли потревоженный таки пыльно-солнечными полосами, скользящими по постели, Северус начал просыпаться: чуть дрогнули веки, колыхнув свои теневые отражения по скулам, изогнулись в сонном недовольстве брови, преломив едва заметную морщинку в отчётливую расселину, слегка пошевелились губы - щемяще по-детски, и вот его глаза открылись и, ещё не до конца сфокусировавшись после сна, поймали в поле зрения меня. Прежде чем он успел окончательно понять, на каком он свете, прежде, чем попытался что-нибудь сказать или даже подумать, я наклонилась над ним, закрыв пропылённый мир вокруг пологом медных волос, и с улыбкой выдохнула прямо в его губы: - Доброе утро… И, ловя изумлённый вздох, накрыла его рот поцелуем.