Цветение

— Давай, — рыжеволосый бодро поднялся на локтях, принимая из рук друга сигарету, с упоением затягиваясь. — Что, прямо сейчас? — второй неуверенно пересел повыше, немного подбивая подушку за спиной, зажимая меж губ новую сигарету. В груди что-то с грохотом упало. — А почему — нет? Я хочу, чтобы ты меня научил, — огромное желание стереть эту наглую озорную ухмылку. — Я? — взгляд Чонгука мгновенно потемнел, уши покраснели до самых острых кончиков. Хорошо, что комната озарялась лишь уличным фонарём. Чимин не должен догадаться. И почему они остались здесь только вдвоём? — А кто, раз не ты? Я знаю, вы хороши в таких вещах, — Чимину, похоже, было совершенно наплевать, как душно вдруг стало в спальне. Ну, конечно, он же всего лишь человек. — Чимин, я не уверен, что смогу остановиться, — темноволосый эльф затянулся, скидывая прогоревший табак в самодельную пепельницу, сиротливо стоявшую рядом на матрасе. — Ради твоего же блага предупреждаю. Хмыкнув, обладатель рыжей макушки упёрся коленками в кровать, перекидывая ногу через удивлённо смотревшего друга, седлая его. — Что ты… — Чонгук зашёлся в резком кашле. Такое развитие событий стопорило воздух в лёгких. Безбашенные люди, совсем не думают о последствиях. Откашлявшись, эльф снова затянулся, обволакивая лицо друга облаком дыма, сощурившись глядя глаза-в-глаза, чувствуя на себе сочные крепкие ягодицы. Если эта хитрая лиса хочет с позором сдаться и проиграть, он принимает условия игры. — Чонгук, неужели ты не голоден? — Чимин, сокращая расстояние, поёрзал верхом на Чонгуке, которому спокойствие и холодность давались титанической силой воли. Зрачки бесконтрольно превратились в две тонкие полоски. Эльф бы не отказался испить чужого удовольствия сейчас. — Ты слишком много знаешь, человек, — дрожа, шумно втягивая воздух. Их лица в опасной близости. Чимин, повернув голову набок, смотрел хитро, выжидающе, Чонгук — алчущим зверем гипнотизировал пухлые, увлажнённые губы, то и дело смазывая языком свои. Ещё одна затяжка, избавиться от окурка, и назад дороги не будет. Изнывающий от нетерпения Чимин резко накрыл губы темноволосого, тут же ловя выдох дыма последней чонгуковой затяжки. Он хотел было отстраниться, вдохнуть, но получивший зеленый свет эльф не отпустил, давя на затылок, мгновенно проталкивая язык в приоткрытый влажный рот. Обведя дёсны, упившись чиминовским вкусом, темноволосый отстранился, облизывая верхнюю, давая другу пару секунд на передышку. Ощущение чужого, по-хозяйски наглого языка наполнило до самой рыжей макушки. Чимин по мелким морщинкам вокруг тёмных глаз знал — Чонгуку весело пить его. Такие, как он, питаются удовольствием. Темноволосый ждал с минуту, после обхватывая холодными пальцами чиминов подбородок, большим проходясь по нижней губе, тут же зажимая её меж своих, принимаясь медленно посасывать. Хитрая лиса сдавала позиции. Рыжеволосый замер, весь обращённый к Чонгуку, прислушивался к собственным ощущениям, изучал собственные реакции, пытаясь отвечать, отдавать столько же. Каждый нерв, каждая клеточка его по-кукольному пухлых губ пульсировали, с каждым новым чонгуковым движением обращаясь в оголённые провода. Вкусно. Чонгук нашёл ответ на свой вечный вопрос. А каково это — касаться их, мять их, облизывать и обсасывать их? А каково это — заставить рыжего мычать от удовольствия, прикусывая и оттягивая нижнюю, вызывая полустон? Пускает мурашки по телу. Отключает даже самые крепкие тормоза. Наполняет неутолимым голодом до краёв. А каково это — встретиться языками, забыть, как дышать, потонуть в самом вкусном коктейле эмоций? Мокро, глубоко, горячо, кружит голову, лишает воли. Чонгук обвёл доверчиво высунутый язык колечком губ, срывая новое мычание, сбивая дыхание всё больше, в порыве резко переворачивая Чимина на кровати, подминая под себя, ненадолго разрывая поцелуй. В такой позе терзать губы Чимина намного удобнее. Хитрая лиса проигрывает. Не такого она ждала. Он должен был смутиться, должен был отказаться, должен был во всём сознаться. Не должен был поддаваться на открытую провокацию. Они же друзья. Так ведь? Чонгук, изрядно намучивший ещё больше опухшие и покрасневшие чиминовы губы, целуя острую линию челюсти, принялся спускаться к основанию шеи, по пути прихватывая увешанную серьгами мочку. Чимин, в немом крике рвано выдыхая, вцепился в тёмные волосы, оттягивая их. Его кожа горела чувствительным пламенем, пальцы на ногах бесконтрольно сжимались, внизу живота приятно стягивало, а от ключицы до ключицы расцвело ожерелье багровеющих засосов. Остроухий оттягивал ворот футболки настолько, что тот норовил треснуть. Коротко отстранившись, ловко избавив друга от лишней одежды, эльф припал к затвердевшим бусинам чувствительных сосков, вырывая из выгибающегося Чимина звонкую ноту стона, с аппетитом проглатывая новую волну чужого удовольствия. Хитрой лисе не уравнять счёт. — Чонгук, — на грани шёпота и стона. — Подожди, — это всё может плохо закончиться. Занятый вырисовыванием узоров засосов на крепкой вздымающейся груди рыжего, темноволосый игнорировал любые звуки, кроме ещё одного сорвавшегося стона. Чимин, терявшийся в гамме новых ярких эмоций, немо задыхающийся в собственных выдохах, беспорядочно метался на матрасе, крепко держась за тёмные волосы, когда Чонгук спустился поцелуями ещё ниже, втягивая тонкую кожу под пупком, исподлобья озорно наблюдая за чужим поражением. Это доводило до исступления. — Чонгук, — рыжеволосому многих усилий стоило произнести это громче рваного выдоха, оттянув чужие волосы, чуть не раздвинув ноги на чонгуковы действия. — Стой. Не желая оторваться от медовой кожи и на минуту, усмехаясь, предчувствуя свою победу, сощурившись, темноволосый тяжёлым взглядом смотрел снизу вверх, готовясь стянуть ненужные шорты. Чимин никогда не мог вынести этой липкой смолы в чужих глазах. И всегда делал вид, что не замечает. Он знал всё — знал, на что шёл, знал о чувствах и тайных желаниях, знал, что даже ему самому будет сложно остановиться. И он не может так поступить со своим другом. Пока ещё не поздно. Пока ещё они не зашли слишком далеко. Чимин не хочет, чтобы Чонгуку было невыносимо, что будет плохо — он уверен. Взявшись за пояс шорт, эльф уж было потянул их вниз, но Чимин, приподнявшись, мягко положил руку на чужую щёку, слегка поглаживая её большим пальцем, норовя поймать занятые одеждой тонкие зрачки. Чонгук замер, со смирением понимая, до чего дошёл, забывшись в своей собственной игре, потерявшись в утолении собственного голода. Лёгкое мягкое прикосновение отрезвляло лучше звонкой пощёчины. Выпустив чиминовы шорты, он, не поднимая глаз, пересел на своё прежнее место, хватая пачку сигарет, зажимая меж губ белую смерть, трясущимися руками пытаясь её поджечь. Рыжий, опустив зависшую в воздухе руку, с сожалением смотрел на дрожащего, дёргающегося остроухого. Он уверен, позже эльфа будет тошнить «неправильно добытыми» эмоциями, сутками напролёт эльф не сможет двигаться, пока не избавится от них. Такое уже не раз бывало, и Чимин всегда был рядом. А сейчас, он не знает, примет ли упрямый, винящий во всех грехах только себя Чонгук его помощь. — Уходи, — затянулся. Думал, что выиграет, доведёт до точки, насытится. Ага, как же. Через пару минут он срастётся с постелью. Снова. — Я подожду, — Чимин самоуверенно сел рядом, отнимая сигарету, наполняя лёгкие тёплым дымом. — Подождёшь, пока я не начну заблёвывать всё вокруг дурацкими вонючими цветами? — Чонгук злился. Злился на себя, на свою глупость, на своё происхождение, на свою ненасытность. — Пока ты не начнёшь цвести прекрасными розами. Я люблю твоё цветение, — Чимин, улыбнувшись, положил голову эльфу на плечо. — Не называй это так, — Чонгук, прикрыв глаза, прислушивался к гулким ударам пропускающего сердца. Внутри начинало жечь болью и тяжёлой виной. Даже если Чимин всё знал, эльф не должен был поддаваться, даже если Чимин начал, эльф не должен был заходить так далеко. Тёмное гложущее чувство поднималось из глубин души, выходя наружу, топя задыхающегося Чонгука. Первыми ослабли ноги, эльф не мог ими пошевелить, не мог сдвинуть и на сантиметр. Тело постепенно расслаблялось, рыжий, почувствовав, положил Чонгука на спину, расстёгивая его рубашку, чтобы шипы роз, лезущие из кожи, не разорвали ткань. Тщетно, с трудом снова повторив «уходи», темноволосый умоляюще смотрел расширенными колодцами зрачков в глаза человеку. Пойми, услышь, уйди, спасись. Это будет сильнее, это цветение не просто от вины и неправильно добытых эмоций, оно ещё и от безответного чувства. Такое заденет, такое может ранить сильнее обычного. И Чонгук не уверен, что в этот раз сумеет спасти друга. — Уходи, Чимин, — эльф уже тяжело хрипел, рыжий знал — сейчас. Он прилёг рядом, кожа к коже, кладя голову на голое дрожащее плечо, слушая медленно пульсирующее сердце и повторяющийся шёпот. Он ждал, когда стук остановится. Удар. Долгая пауза. Ещё удар. Ещё более тягучая пауза. Удар. Эльф закрыл глаза. Грудь Чонгука перестала вздыматься, успокоилась и расслабилась. Чимин приподнялся, внимательно смотря туда, где должно быть сердце. Маленький чёрный росточек пробивался сквозь кожу, пуская каплю за каплей тонкой струёй переливающуюся кровь мифического существа. Зародыш рос и выпрямлялся, покрывался шипами и маленькими почками, готовясь расцвести в полную силу. Чимин, заворожённый, оглядывал любой доступный его глазу сантиметр кожи эльфа, в каждом начинали цвести розы. Тревога волнами накатывала. Они все чёрные. Раньше их было меньше. В этот раз всё намного глубже? Чёрные простыни впитывали кровь Чонгука. Её слишком много. Шипы резали и царапали. Они слишком острые. Соцветия разворачивались и распускались. Они слишком большие. Цветок из сердца не собирался распускаться, так и оставаясь большим соцветием, не собирался давать эльфу ещё один шанс, растя лишь вгрызающиеся в нежную плоть шипы. — Чонгук, — рыжеволосый с беспокойством глядел на умиротворённое, бледное лицо. — Чонгук, давай же, — лёгкое прикосновение к похолодевшей мраморной щеке. Эльф не слышал. Цветок не распускался. — Чонгук, ты не виноват ни в чём, — шёпотом в остроконечное вострое ухо. Чимин знает, что нужно делать, что точно поможет. — Чонгук, ты прекрасное создание. Ты мой лучший друг. Эльф не дышал. Шипы всё росли. — Чонгук, я всегда на твоей стороне, — Чимин не сдавался, даже если глаза уже начинало щипать. Почему не получается? Эльф истекал тонкими струйками тёплой крови. Мелкие розы уже кололи человека, отталкивая, прогоняя, он слышал «уходи». Нет. Чимин не знает, что делать. Успокаивающие слова работали всегда, а сейчас Чимин потерялся. Он боится, что сердце эльфа не раскроется, что остроухий просто истечёт кровью, наказывая сам себя, что он просто не выживет в этот раз. Чимин боится потерять Чонгука. Непрошенные слёзы обожгли щёки. Чимин навис над бледным лицом, хватая его обеими руками, поглаживая и шепча «ты не виноват». Но ничего не менялось, а время шло, эльф уже должен был очнуться, должен был начать дышать. Его сердце должно распуститься. И дальше, через два дня, они должны будут пойти в любимое кафе «восстанавливать психику». Чимин ронял солёные капли, размазывал их по чужим щекам, тёрся своим носом о чужой. — Чонгук, пожалуйста, очнись, — тихим вкрадчивым шёпотом, внутри всё сжималось, дышать становилось невозможно, картинка размазывалась в призме слёз. Это был последний раз, когда он говорил со своим лучшим другом. И, видимо, последний раз, когда он может ощущать его, видеть. Это было последнее цветение. — Я люблю тебя, — невесомое, нежное касание губ к губам, и в ту же секунду закрытое соцветие резко вспыхнуло алой, давившей, толкающей грудь рыжего розой, острым шипом пронзая успевшее радостно застучать чиминово сердце. Чимин оторвался от открывшего глаза Чонгука, с ужасом смотревшего, расставил руки по обе стороны от головы эльфа. С уголка его мягкой улыбки сорвалась капелька крови, немедленно впитываясь в щёку темноволосого. — Ты очнулся, — Чимин кашлянул, закрывая рот, чуть не брызгая алыми каплями, всё так же улыбаясь глазами-полумесяцами. — Я говорил тебе уйти, — Чонгук тяжело прохрипел, жмурясь, мучаясь от осознания произошедшего. Глаза наполнялись солёной влагой. Чимин снова кашлянул, не в силах боле держаться, свалился на Чонгука, сминая цветы, насаживаясь на воткнутый в грудь шип ещё глубже, обнимая эльфа, хрипло вдыхая. Человек был уверен в силах темноволосого. — Чонгук, я люблю тебя, — от этих выстраданных слов, чернота сердца остроухого неспешно сменилась ярким алым цветом. Чимин искрился счастьем, лёжа на теплеющем теле, видя, как маленькие цветы опадали с плеча Чонгука, как розы переставали расти. Так быстро цветение ещё никогда не заканчивалось. Шип, проткнувший чиминово сердце, затянулся аккуратно назад, уменьшаясь, пропадая под кровавого цвета лепестками. Рыжий зашёлся в кашле, пытаясь сделать хоть один полноценный вдох. Рана безбожно кровоточила. Эльф приподнялся, сел, заботливо сжимая трясущегося, побледневшего человека в руках, мягко касаясь губами его лба, прикрывая истекающие слезами глаза. Алый цветок в его груди пульсировал, гулко отдавая древней магией в раненое, медленно восстанавливающееся человеческое сердце. Чимин хватался за Чонгука — единственное спасение — до побелевших костяшек сжимая пальцы на его расстёгнутой рубашке, не переставая счастливо улыбаться. Чонгук всё крепче обнимал Чимина, вдавливая его в себя, пытаясь слиться с ним воедино, передать ему больше эльфовых целебных сил. В руках темноволосого спокойно и надёжно, рядом с человеком уверенно и без сомнений. — Чонгук, — слабо, на грани слышимости, заглядывая в прекраснейшие тёмные глаза. — Чонгук, — Чимин сладко смаковал чужое имя, так правильно звучавшее на его устах. — Чонгук, поцелуй меня, — человек точно знает, что нужно делать, а эльф наивно поддаётся, словно под мороком, и осторожно, нежно прикасается губами к пухлым, мягким, желанным, зная, что со своим человеком он действительно начнёт цвести, благоухать, без темноты и колючих шипов. Сжимая в руках своё главное сокровище, самый прекрасный цветок из всех, не в силах сдерживать слёзы счастья, эльф иступлённо целовал каждый сантиметр любимого лица, шепча «я люблю тебя», ловя чистый и звонкий счастливый смех любимого человека. — Глупый ты рыжий. — Упрямый ты остроухий.