Red Flags

Тихим и глухим звуком отдается сплошной удар спины о твердую стену; на деревянном пласте, неровно вбитом металлическими холодными гвоздями в стену, торчат, выглядывая, острые концы. Врезаются в открытые участки нежной бледной кожи и оставляют после себя несимметричные следы: сначала — белые, потом — покрасневшие и налитые кровью.       Лямка тонкого бордового платья неудачно цепляется за торчащий неподалеку заточенный выступ и начинает крутиться вокруг него словно барышня в игривом танце: два оборота по часовой стрелке, а затем — один против, два по часовой — один против, один по часовой — и вот чужие пальцы уже прекращают хоровод, ловко уводя лямку в сторону.        Каблук упирается в узкую щель между стеной и плинтусом, цокает, скользит и наконец застряет там окончательно. Парень подергивает ногой — болезненно худой и тонкой — и старается повернуться так, чтобы каблук освободился и вышел, попадая ровно в отколовшееся отверстие расшатаного плинтуса, но обувь —  увесистая и массивная, слово свинцом налитая, — никак не позволяет свободно и легко вертеть конечностью.         Подол платья невольно задирается от трения тел, торопливых прикосновений и стремительно сокращающегося расстояния между двумя взбудораженными молодыми людьми. На ногах Курапики чулки с кружевной полоской у самого их основания; сейчас они от верху до низу открыты чужому изучающему взору и неприятно тянущему сквозняку. Волосы все растрепались и стали нелепо торчать в разные стороны, и даже лак, четверть банки которого была вылита вечером на голову, не был способен помочь, выдержать, вытерпеть.       Дыхание рвется, скачет, переливается где-то внутри. Грудь вся словно скована железными ржавыми цепями: они давят и режут, скользя по хрупким внутренностям и отдаваясь острой болью в них. Боль резкая, каждый раз неожиданная: как не старайся сдержаться, сколько не пытайся не вспыхнуть — все равно разгораешься где-то там в середине.      Курута сам себе противится. У него щеки красные-красные, глаза — тоже. Зрачки расширены, белки воспалены в уголках, а цвет — ранее голубой и холодный — наливается терпким вином, тлеет углем в огнище, разлетается мелкими раскаленными искрами по кругу скачущей радужки. Курапика, кажется, и не дышит вовсе. Приоткрывает алые губы-лепестки, раздраженно стискивает зубы и тянет уголок губы влево. В душе он мечется со стороны в сторону, в который раз коря себя, и подает в огонь своей бесконечной ненависти еще бензина из канистры. Ему хочется прижать трясущиеся руки к своей ноющей голове и наконец разобраться со всей живущей там нечестивостью и нечистью. Обхватить длинными пальцами основание кроваво-грешного клинка и резать-резать-резать…раз за разом вонзать острое лезвие куда-то в потемки сознания и кричать-кричать-кричать, срывая голос и чужие ушные перепонки. Курапика хочет пролить немного незнакомой крови; немного разойтись сегодня, попроказничать и, верно, снова стать малым дитем. Возможно, парню просто не хватает теплоты.       Сейчас Курута не фильтрует мысли, и действиям своим не отдает отчет.              Воздух сперт, густ, душен и пропитан смешением приторных ароматов дорогих духов. На застеленный ковром пол летит, падая, ботинок на толстом каблуке. Парень тихо шипит и опускает голову вниз, видя там свои дрожащие ноги, обтянутые темно-коричневыми чулками. Сводит колени вместе, аккуратно привстает на цыпочки и шевелит большими пальцами.     — Не холодно? — вопрос рвет задержавшуюся тишину, заставляя  Курапику вскинуть голову повыше и поднять взгляд на стоявшего вплотную Куроро.        Глаза пылают (от чего именно — непонятно). Ответом служит томный вздох.        У Курапики раскладной нож в правой руке, рука — у ворота вокруг шеи Куроро. Сейчас рубашка у Люцифера белоснежная и ровно выглаженная, с накрахмаленными рукавами и плотно застегнутыми пуговицами. Одно неверное и хоть в чем-то не понравившееся Курапике движение,  (детонатором сейчас вполне послужит и криво ложащийся на лоб Куроро волос, и громкое хлопанье ресниц) и ткань окрасится горячим красным цветом, начнет неприятно липнуть к коже и в конце концов просто будет разрезана на несколько рваных частей.      Курапика перебирает рукоятку слегка вспотевшими пальцами: сжимает посильнее, а затем немного ослабляет хватку. Брови выгнуты и сдвинуты к переносице, губы поджаты и влажны от слюны. Парень сосредоточен и напряжен; взгляд у него пристальный и точный, глубокий и, кажется, подобно вязкому болоту, засасывающий куда-то вглубь, во внутрь сознания, где волнение кипит, бурлящей лавой заливая все вокруг. Жарко и душно, хочется напиться вдоволь, а после: замертво упасть и так и остаться лежать на обугленной пыльной земле. И нет ни сожаления, ни печали. Дымом прозрачным унеслись все тяготы, все горечи.        Половицы противно скрипят и поднывают, почему-то капризничая. Еще один неприятный, врезающийся в уши звук.       Куроро водит левым плечом, разминает шею, готовую в любой момент быть исполосанной острием приставленного к ней лезвия, и пропускает очередную ухмылку. Меж пухлых губ видны края белых зубов, язык проворно проходится по внутренней стороне рта, останавливаясь в самом краю. Дыхание рвется, а спрятанная за тонкой тканью рубашки грудь толчками вздымается. Не то чтобы Куроро был трус и напуган — нет, отнюдь нет. Он наслаждался мандражом, пропуская через себя каждое чужое колыханье, он был так горд и так поднят, что теперь, подрагивающей рукой проводя по талии находящегося в непозволительной от него близости парня, он ощущал весь трепет, весь тот пыл. Слабость то настигала, то снова отпускала, жаром ударяя по отяжелелым частям тела.       Курута от каждого такого прикосновения вздрагивает и весь сжимается. Живот напрягается сильнее, тошнота подкрадывается так же незаметно как и чужая рука, медленно водящая по изгибам хрупкого пылающего тела. Так жарко и мучительно. Страдания пьянят, волнуют разум: они такая горечь и такая тоска. Суетливые движения руками только поддают в огонь бензина; они, кажется, добротно смазаны жирным ароматным маслом.     На языке горько, в душе — тоже. Злоба подобна многомиллионному рою мелких жуков-вредителей: лапками ходит из стороны в сторону, ими же и щекочет; усики шевелятся, крылышки дрожат на буйном ветру; клыков не видно, но — хотите проверить? — они есть: тонкие и до жути острые, обмазанные липким ядом — они намертво впиваются в нежную кожу, а отпускают ее только после собственной смерти. Эгоистично и уперто. Но ведь без эгоизма не было бы и насыщения: ни сладости, ни страсти — ничего. Куроро знает: он тоже эгоист. Он горд, он важен, он красив, но — небольшое отступление — пока что не любим.       — Не трогай ребра, — слова пропущены сквозь зубы Курапики; они еле слышны, но сказаны с такой желчью, что кожа покрывается кровавыми волдырями, а в горле образовывается неприятный осадок как после длительного нахождения в задымленном душном помещении, — идиот.       Куроро все пропускает мимо ушей. Трясет головой, поправляя волосы, а затем пододвигает свою ногу ближе к Курапике. Большой палец считает ребро за ребром. Люцифер, должно быть, заигрался в музыканта; арфист перебирает струны на своей любимой арфе, а струны ему в ответ хлестают по рукам.       — Скажи мне, Курапика, а почему именно красный цвет? — вопрос его или про платье, или про губы, или про глаза.      — …На красном твоя кровь будет не так видна.       И снова тишина. Куроро прикрывает глаза; ресницы его — черные-черные, они веером ложатся на щеку. Немного щекотно. Про себя он медленно считает до пяти: «Один…два…три…четыре, — тут следует недолгая заминка, — пять…»        Гвозди со стены дают о себе знать: чулок Курапики хрустит и рвется. По ноге идет длинная полоска-стрелка, медленно расходится в стороны и обнажает ногу. Два взгляда неторопливо устремляются вниз.        — У тебя на ноге кровь.        — Я знаю.         Курута отводит от шеи напротив ножик, смотрит на него секунд пять, а затем, покрутив в руке, тянется к пораненной ноге. Куроро наблюдает молча, хлопает темными глазами и нервно сглатывает собравшуюся слюну. У Курапики в голове странная идея: а что если прямо сейчас воткнуть в струящуюся теплой кровью ногу острие, приходясь прямо по разошедшейся коже? Насколько сильной будет боль, и закричит ли он; возможно, даже слезы хлынут? Мысль растворяется в забитом воздухе так же быстро, как и пришла ранее. Курапика пальцами одной руки аккуратно растягивает тонкую ткань чулка, а второй, держа в ней нож, горизонтально дорезает его. Посреди колена образовывается просвет с прохладной кожей. На задней части ляжки до сих пор льется — она и не переставала — редкая струйка крови; плавным зигзагом она проходит по подколенной ямке, оказываясь спешно размазанной там Курапикой, и идет дальше по икрам, наконец доходя до поднятой пятки. Стопа тоже окрашена алым. Парень опускает ее на ковер —  он тоже становится помеченым красноватыми следами-отпечатками.        — Ты любишь красный, верно?— Куроро глазами провожает кровавый узор на ноге Курапики.        — Нет, не люблю.        — Мммм…понятно. А я люблю, — взгляд переводит аккурат на искрящиеся глаза Курапики, — или вернее: полюбил.