перестань.

бьёт куда-то между ключиц и проходится ниже. смерть пересчитывает рёбрышки, бьёт в солнечное сплетение, вырвает сердце и вшивает обратно; криво, косо, но пришивает обратно, на место, где сердце должно быть. с каждым днем дышать становится всё тяжелее. лето сменяется дождливой осенью, а ноябрь, с чего-то, решает стать в это году четвёртым месяцем холодной зимы с голыми деревьями. деревьями, что своими острыми ветвями царапают лицо, тело, всё что можно задевают, и, кажется, даже внутрь впиваются. летняя музыка в наушниках не помогает справиться с парашей жизненной — сколько бы лапши на ушах не было — ты сам увидишь всё своими глазами, из которых от обиды потекут горячие слёзы, что обжигают щёки и оставляют красные следы на морозе. сесть на железные качели в минус двадцать два, возможно, было идиотской идеей. если смотреть на жизнь сычена в общем: идиотской идеей было взрослеть в восемь, когда родители дрались на глазах, а мальчик всё до мелочей понимал. он понимал, из-за чего мама и папа ругаются; долги, деньги, ипотека, машина, которую они вот-вот продадут (на чём же малыш будет добираться в школу в такой мороз?). сейчас сычен, наверное, и не скажет кто он и кем он себя видит. в пятнадцать лет, казалось бы, какие проблемы могут быть? мать всегда задавала этот вопрос, однако, когда китаец пытался ответить выходили только слёзы. семья, раздробленное на куски сердце. кем? накамото ютой, например. отцом, например. родителями, что кричали друг на друга и не слушали плачущего ребёнка, что вставал по середине от них и расправлял руки, стараясь перекричать конфликтующих. винвин ненавидит это место, он ненавидит эту блядскую двенадцатиэтажку с сотней ментальных и физических смертей в стенах. парень не видит выхода, но и что делать он не знает.       …вскрыться?