Громче

— Громче, — приказом тонет в бархатной коже шеи Тэхена, едва справляющегося с тем, чтобы просто дышать. Но просто дышать очень мало для Гука, врывающегося в тело старшего все глубже и глубже и жаждущего получить от любимого больше сладостных стонов. — Детка, громче! Очень хочется, чтобы Тэхену было хорошо… хорошо до потери сознания, до скачущего пульса, что едва определяется под кожей тонких запястий, всегда украшенных несколькими тонкими браслетами. А еще рельефными венами… блядскими венами, что всегда так дерзко выпирают под папирусной кожей Кима, поднимаясь по предплечьям все выше и выше и дразня Гука и его нервные клетки. Убивая их. Сжигая дотла. От одного только вида на эти чертовы вены, Чонгук готов кончить позорно, потому что в мыслях в такие моменты только пошлости и развратности, картинки, которые стоило бы зацензурить даже в его голове. Слава Богу, в ней не существует цензуры уже очень и очень давно. А эти вены… они всегда под кожей Тэхена в качалке, всегда по пути из магазина, всегда за рулем, всегда, когда он трахает Чонгука до искр из глаз, вгоняя пальцы в его мягкую кожу, которая потом еще долго будет болеть так приятно, что Чон будет ухмыляться для всех незаметно, как ему кажется, и вспоминать, прокручивать самые пошлые моменты, связанные с его любимым хеном, и снова сходить с ума от желания перенестись в них как можно скорее. В такие моменты, как сейчас… — А-ах! Ах! — все, на что способен едва остающийся в сознании парень, чье тело только благодаря чужим сильным, безумно красивым рукам еще не рухнуло на смятые простыни, и еще кое-как держится почти вертикально. Колени трясутся под напором сероволосого, который даже не думает щадить, то ускоряя движения своих бедер, то замедляя их, чтобы у Тэхена крышу снесло окончательно и бесповоротно. В который уже раз… — Блять! Еще! Хочу еще, Гук, быстрее! Совсем не стыдно признаться в этом, хотя немного неловко, что тело совсем не слушается и стремится принять горизонтальное положение. Но Чонгук не дает… Чонгук прижимается своей рельефной грудью к широкой спине и толкается вглубь до крайности возбужденного тела, жарко дышит прямо в шею Тэхена, которая тут же мурашками, мурашками и еще раз мурашками, и приятной дрожью такой томительной, что брюнет не справляется и тесно жмурит глаза, с губ теряя полужалобное-полусчастливое: «бля-я-ять!». За этот несдержанный стон он тут же получает награду в виде десятка страстных поцелуев своей взявшейся испариной кожей, гортанные вздохи, что где-то между стоном и рыком, прямо на ушко, и руки… ладони, которые так по-свойски, так жарко и так возбуждающе узоры по смуглой коже Тэхена рисуют мазками, казалось бы, очень небрежными, но такими мастерскими, что парню кажется, если так продолжится, он кончит совсем скоро. — Ты такой горячий сегодня, — томно шепчет Гук, губами дерзко задевая ушную раковину Кима, который незамедлительно берется дрожью и стонет бархатно, усладу принося идеальному слуху Чона. — Я не могу сдержаться, хочу тебя всю ночь… — Хватит болтать, ты можешь просто…? — нервно облизывая губы, но так и не раскрыв глаза, пытается ответить Тэхен, но ему не дают закончить столь смелую фразу, вынудив застонать на полуслове, — Че-е-ерт! — Трахать тебя? — усмехается пепельноволосый, проникая в своего парня глубже и одновременно с тем сжимая меж пальцев своих, украшенных тату, левый тэхенов сосок. — С удовольствием. И он трахает, трахает, трахает, а вместе с тем целует шею брюнета, ее покусывает, и продолжает гладить везде, куда только могут достать его руки. Потому что Тэхену так нравится… потому что Тэхен в ответ на каждый резкий толчок и каждое прикосновение стонет красиво очень своим идеальным голосом. Голосом до жути будоражащим самые сокровенные части, самые темные уголки Чон Чонгука. — Громче… Я хочу, чтобы ты стонал громче, хён… — просит Гук, позабыв, кажется, что он здесь сегодня главный. Ему так хотелось сегодня быть папочкой, он понял это еще несколько часов назад, когда было совсем не до этого. И, как и следовало настоящему папочке, Гук не спросил разрешения или что-то в этом роде, просто перед фактом поставил уставшего Тэ, одними только обещаниями и дерзкой стрельбой из глаз Чона возбужденного за какие-то жалкие несколько минут. Но сейчас о своей роли Чонгук забыл, кажется, а может, это перестало быть важным, поэтому он и просит, умоляет практически, а не приказывает, как было вначале. А Тэхену, если честно, плевать — просьба это, мольба или же приказ. Для него это все по сути одно и то же, и не выполнить хотя бы что-то, о чем просит его Чонгук, Ким не может. Это против его природы. Это против его желаний. Поэтому он больше себя не пытается сдерживать и стонет, шире распахивая пересохшие губы и укладывая темный кудрявый затылок на плечо за своей спиной. Еще совсем немного, и Тэ отправится в забытие, он знает точно, он это чувствует еще до того, как язык Чонгука рисует пошлые дорожки на его влажной шее, слизывая капли пота так пошло и почти что мерзко. Не для него. Не для них. — Хватит уже, пожалуйста… — умоляет Тэхен жалобно, цепляясь длинными пальцами в предплечья Чона, пока парень пытался крепче прижать его к себе, обхватив за живот. — Ни за что, — хмыкает тихо Гук и этим самым языком проникает в чужое ушко, замирает всем телом на пару секунд, наслаждаясь резко выбитым из чужой грудной клетки воздухом, а после размеренно проникает в Тэхена одновременно и языком, и членом. Тэхену нравится, Гук точно знает, потому что стоны его становятся громче, потому что тело выгибается сильнее, потому что он неконтролируемые всхлипы удовольствия теряет с губ, которые Чонгук сейчас больше обычного хотел бы целовать, но дотянуться до которых не сможет. А Тэхену и правда нравится, нравится очень, что его одновременно и языком и членом трахают, ему нравится, что ритм толчков совпадает, нравится, когда он сбивается… ему нравится все: то, как массивная грудь Гука прижимается сильнее к его спине, то, как пальцы играют с затвердевшими сосками, нравится, что пошлый мокрый звук, с которым в его ухе движется чужой проколотый язык, не единственное, что он слышит. Тэхену до ужаса нравятся стоны, рвущиеся из грудной клетки парня со странным цветом волос. Ближе к серому, но с зеленным оттенком, крайне непонятно, но ахуительно прекрасно. Практически настолько же, насколько Тэхену прямо в этот момент. — Быстрее, пожалуйста… — умоляет Тэ, чувствуя, как ускользает реальность сквозь тонкие пальцы, а Чонгук в ответ только ухмыляется пошло и отстраняется, задевая зубами мочку. — Ты забыл, что сегодня командую я? Тэхен не забыл, как мог он забыть о подобном, если об его ягодицы продолжают ударяться чужие бедра, если в плену чужих пальцев все еще заключены соски, такие чувствительные, что, блять, уже почти жить не хочется от того, как все это восхитительно ощущается. Тэхен не забыл и даже не пытался. — Хочешь, чтобы я звал тебя папочкой? — задыхаясь, интересуется Тэ, не в силах сдержать улыбку, растянувшуюся на пересохших губах. Ему нравится такой пошлый Чонгук. Нравится Чонгук любой, если уж совсем откровенно, но Чонгук поддающийся спонтанным желаниям приводит его в восторг. — Нет. Я просто хочу, чтобы моему папочке было хорошо… Блять… — Мне очень… очень…! Ах, да! Им обоим хорошо, они оба это прекрасно знают. Но еще они знают оба, что скоро будет намного лучше. Поэтому Чон и ускоряется, срываясь на невообразимый темп, и теперь никто из них не может удержать в груди стонов удовольствия, наполняющих темную спальню, пропахшую сексом, пропитанную пошлыми шлепками от столкновения двух разгоряченных тел, пронизанную развратным шепотом и звуками влажных поцелуев Чонгука в кожу Тэхена. — Громче, пожалуйста, громче! — умоляет Чонгук, нуждаясь в голосе Тэхена каждой клеточкой своего тела, что уже практически на грани удовольствия. И брюнет послушно на каждое «Громче» с языка роняет стоны, вибрирующие одновременно в обоих грудных клетках. От вибраций голосовых связок старшего у Чонгука срывает крышу, он не может больше терпеть, поэтому и сдается в плен наслаждению, с последним рывком заполняя Тэ особенно глубоко и полностью, чтобы из глаз старшего брызнули слезы блаженства, а вместе с тем испачкались серые простыни каплями белесого. — Боже… — падая куда-то назад, но точно зная, что Чонгук не позволит пролететь мимо его собственных рук, шепчет Ким восхищенно и все не может раскрыть глаза. Если раскроет, все равно мир закружится и поплывет, так что это лишнее… в целом, ему сейчас целый мир кажется лишним. Ему хватило бы только Чонгука… только его одного. Чон дышит не менее сбито, но находит в себе силы не свалиться на кровать и, обнимая Тэхена взмыленного и горячего в той же степени, что и он сам, умудряется повернуть его голову и губами напасть на губы, наконец, утоляя еще одну свою жажду. Об этом поцелуе Чонгук мечтал уже очень давно… и сейчас он, наконец-то, счастлив. Языки парней путались в ленивом поцелуе, пошлом не менее, чем все, что происходило в этой душной спальне всего минуту назад. Но им обоим нравилось. Нравилось так сильно, что это стало чем-то неотъемлемым от них самих уже очень давно. — Люблю тебя, — слабо улыбается пепельноволосый с оттенком зеленого, отстранившись, и позволяет им обоим завалиться на кровать, превращаясь в огромную лужу усталости и блаженства. — Я сильнее люблю. — Тогда… можно мне еще? — все еще не приведя дыхание в норму, интересуется осторожно Гук, как-то странно робко глядя на Кима, нахмурившего темные брови. — Еще? — Я говорил ведь, что хочу тебя всю ночь…