enjoy the silence

Чэнлэ, потирая запястья, бросил взгляд на наручные часы. «4:17 a.m.» – вспыхнуло на поцарапанном корпусе. Парень подавил вздох, переводя взгляд на смазанный пейзаж за окном. Ряды высоких голых деревьев постепенно сменялись кустарниковой местностью, и стекло постепенно покрылось длинными косыми каплями. Изморось. До места преступления, адрес которого ему сообщили минут сорок назад, заставив подскочить с кровати, оставалось еще два километра. Чжон Чэнлэ, конечно, прекрасно понимал, что выезды почти всегда будут происходить в «неудобное время», и уже в который раз осознавал свой прокол, когда продал свой старенький, но вполне на ходу фольскваген в угоду апартаментам поближе к зданию, где располагалась криминалистическая служба – его основное место работы. И вот теперь он, доплатив за спешку и необходимость добираться в глушь по разбитым дорогам, смотрел на лицо таксиста, отражавшееся в зеркале, такое же невыспавшееся и усталое, как и у него самого. Погода стояла, как и положено было в таких краях в конце октября, противно промозглая, и Чэнлэ, приметив полицейские машины и небольшую группу людей, поспешил направиться туда. Земля под ногами здесь была довольно мягкая, но моросящий дождь уже рушил картину следов. Чэнлэ, быстро показав удостоверение, прошмыгнул за ограничительную желтую ленту. – Простите, что задержался, – Чэнлэ, раскрывая свой чемоданчик с инструментами и выуживая оттуда перчатки, кивнул На Джемину – старшему криминалисту их группы и его непосредственному начальнику. – Что у нас сегодня? – Следы удушения, предположительно, проволокой, посмотри на ее шею. – Они подошли к трупу женщины, которой на вид было лет сорок. Ничего примечательного в ее внешности не было, и Чэнлэ, тяжело вздохнул, наклонился поближе. Приметил тонкий, но глубокий порез, задевший сонную артерию – воротник куртки и видневшейся рубашки под ней был залит алой кровью. – Кожные покровы сильно изменены, могу сказать точно, что она здесь пролежала не менее пяти часов, – произнес Чэнлэ, поднявшись и обходя вокруг тела. Следы уже смешались, как это часто бывает при случайном обнаружении трупа – да и местные нерадивые полицейские – он приметил несколько совсем свежих отпечатков – могли подпортить картину. Чэнлэ, под руководством Джемина, изъял некоторые улики и еще раз внимательно осмотрел тело. Сейчас его уже не так воротило, как в самый первый вызов, когда от вида искореженных конечностей совсем юной девушки его вырвало прямо на месте. Интерпретация результатов уже обещала быть непростой, но это, как минимум, была практическая часть дипломной работы, основой которой стала трасология – криминалистическое учение о следах. Джемин молча выслушал предварительные его предположения о характере преступления, а затем, хлопнув по плечу, разрешил немного передохнуть. Чэнлэ, сухо кивнув, отошел в сторону, пока другие коллеги из их группы криминалистов принимались за работу. Мимо него, приветственно улыбнувшись, прошел Марк Ли – следователь, имевший к своим двадцати семи годам неплохой список раскрытых дел. Ли, в отличие от многих, хорошо относился к практикантам – студентам последних курсов, которые отваживались выбрать криминалистику в качестве своей будущей профессии со всеми ее трудностями и недостатками. Чэнлэ, пряча замерзшие руки в карманы, наблюдал за работой коллег. Он делал пометки в своем блокноте и пролистывал фотографии, сделанные несколько минут назад. А затем, скорее почувствовав, чем увидев, какое-то еще движение, оторвался от своего дела, с интересом уставившись вперед. Зачем-то проморгался, но отличное зрение не обманывало, и чуть поодаль от работавшей группы мялся долговязый парень в песочном – боже упаси! – тренче. Лицо парня было ему незнакомо, но в руке тот тоже держал чемоданчик, правда, весьма больше, чем был у Чэнлэ. На вид он казался не старше самого Чэнлэ, если даже не младше, и весь вид почти кричал о том, что на вызове он впервые. Чэнлэ подошел немного ближе и увидел, как Лю Янян, ведущий химик-криминалист, наконец, обратил внимание на вновь прибывшего и быстро позвал того к себе. Чэнлэ, не скрывая любопытства, приблизился к ним, и внимательно наблюдал, как этот высокий парень спешно раскрыл чемодан, надевая перчатки и доставая полиэтиленовый пакет на зип-молнии вместе с пинцетом. Зорким взором были подмечены несколько пробирок, бутылочка с антисептиком, тест-полоски и еще множество атрибутов, которые не давали усомниться в том, что этот новенький практикант – тоже химик-криминалист. Они познакомились спустя пятнадцать минут. – Пак Джисон, – на удивление приветливая, живая улыбка, и большая ладонь, которую Чэнлэ пожимал с большой охотой. – Чжон Чэнлэ. Первый раз на выезде всегда непросто, ты неплохо справился. – Спасибо. До этого я проводил анализ только уже отобранных проб и вот... – Джисон хмыкнул. Чэнлэ чувствовал любопытство, хотя и с усилием прикрытое, но все же сквозящее в чужом взгляде. – Жаль твой плащик, конечно, – Чэнлэ просто не мог не усмехнуться и одновременно не восхититься тому, как Джисон до этого, всего мгновение поколебавшись, бодро сел на корточки и принялся отбирать пробы крови и почвы. Было очевидно, что тренчу теперь могла помочь только химчистка. – Сам дурак, – покачал головой Пак, – совсем не подумал, что нужно одеться иначе, ведь когда на полевом пробоотборе бывало чисто и стерильно, как в лаборатории? Хотя ладно… Окей, да даже в лаборатории не всегда так! Чэнлэ глупо хихикнул на эту реплику, соглашаясь, и на них недовольно воззрился кто-то из коллег. Это было самое нелепое и даже жуткое начало знакомства, но они вполне могли списать это на нервное напряжение, которым был пропитан воздух, и в такие моменты только чувство юмора и несмешная шутка могли разрядить ситуацию и помочь выдержать тяжелый рабочий день. Их едва начавшаяся беседа оборвалась быстро. Никакого обмена телефонами, даже прощальных слов и чего-то подобного, что должно быть в такой ситуации, не было – они просто вернулись каждый к своей работе. Однако Чэнлэ думал о своем новом знакомом, оказавшимся на курс младше него самого, всю дорогу домой, после того, как загрузил все данные в компьютер и сделал предварительное заключение, которое отправил Джемину и Марку. Это было довольно странно, ведь в его отделе работал еще один студент, совсем недавно защитившийся – Чон Сончан, однако Чэнлэ за все это время так и не сблизился с ним, впрочем, даже не желая особо этого. Сончан успел прославиться тем, что даже в обеденные перерывы продолжал изучать изъятые из архива старые уголовные дела, так что, в потенциальные приятели тот не годился. А вот этот… Пак Джисон. Его лицо, с ищущим внимательным взором, с желанием быть максимально полезным и сделать все правильно – это так все напоминало Чэнлэ его самого. Кое-где еще терявшегося, ощущавшего нехватку опыта – и, наверное, не сколько практического, сколько банально жизненного. Чэнлэ вспоминал в такие моменты слова Джемина, который не уставал напоминать, что все они – живые люди и постоянно учатся: – Каждому здесь сложно, но именно поэтому мы здесь и работаем одной командой. И что было еще более примечательным, Джемин не разделял восхищения, поступавшего в адрес Сончана и тому, как тот всецело отдавался своему делу: – Никакая работа, а наша тем более – не должна отнимать все время в нашей жизни. Ничья психика такого не выдержит, а это уже – сам знаешь – будет просто недопустимо. Эти слова глубоко врезались в сознание Чэнлэ, и ему показалось, что Джисон-то как раз должен был уметь находить баланс между работой и обычной жизнью. Их следующая встреча состоялась весьма скоро. Уже утром Чэнлэ поручили зайти в лабораторию и поторопить с предоставлением отчета о результатах исследования. Джисон, одетый в слегка помятый белый халат, метался между газовым хроматографом и компьютером. В его руке был микрошприц с желтоватым содержимым, и у него вырвалось негромкое «ой», когда Чэнлэ осторожно заглянул к нему. – Разве я не должен был предоставить отчет к обеду? – Не знаю, послали меня напомнить, – Чэнлэ пожал плечами, проходя в лабораторию, – я вполне могу подождать, пока ты не закончишь. Если ты не против, конечно. – А, да, присаживайся, – Джисон моргнул пару раз, указал на стул, и тут же вернулся к своей работе, будто бы потеряв всякий интерес к гостю. Как будто каждый день кто-то приходил и смотрел, как он делает рутинные анализы. Чэнлэ с легкой улыбкой наблюдал за тем, как парень, что-то бормоча себе под нос, осторожно ввел пробу в инжектор, а затем принялся изучать спектры исследуемых соединений. Чжон вспоминал, как проводил здесь свободные вечера в первые дни своей практики. В то время в лаборатории работал Хуан Ренджун, педантичный и на удивление очень добродушный человек. Именно благодаря ему Чэнлэ знал, почему нельзя образец мочи нельзя сразу засунуть в хроматограф и в каких случаях следует отправлять пробы на дополнительное исследование, даже если в отчете и сказано, что совпадение составило более девяносто пяти процентов. Чэнлэ не был химиком, его основное образование было юридическим, но замечания Ренджуна он все равно запоминал, а какие-то даже записывал. Хуан говорил, что за всеми стоит проверять по мере своих возможностей, а то «мало ли что». Впрочем, вечера эти прекратились, когда Ренджун получил должность заведующего лабораторией в другом городе и передал свой пост Лю Яняну. Чэнлэ Яняна тогда знать не знал, да и не было уже столько свободного времени торчать на чужом рабочем месте. Когда Джисон вручил ему файл с готовым отчетом, Чэнлэ спросил: – Значит, ты работаешь под крылом мистера Лю? Джисон мягко улыбнулся: – Янян довольно забавный человек, не похож на моего научника из университета. Он дает мне много свободы, но вместе с этим и оказывается больше ответственности, поэтому я не хочу его разочаровать. Чэнлэ улыбнулся на такой ответ, ничего не сказав. Он забрал отчет и направился к выходу, когда его окликнули: – Чэнлэ, ты любишь кофе? – Да, а что? – Хочешь сходить со мной в кафе после работы? В университете обычно всегда кто-то находился рядом со мной, а здесь много времени провожу в одиночестве. И, если честно, я не привык к такому. Чэнлэ легко согласился на предложение. Может быть, его подкупила честность и прямолинейность парня, которая была близка ему самому. Вероятно, эти качества врастали в них еще с университетской скамьи, с первых пар по психологии и растущему желанию прояснять все сложные моменты, подстерегающие их в жизни. Перед самой встречей, правда, Чэнлэ почувствовал некоторую тревогу, решив, что они наверняка начнут свое общение с обсуждения последнего убийства. Однако, на удивление, этого не произошло, и Пак первым делом завел разговор о вкусовых предпочтениях и с радостью принял чужие слова о том, что пить американо и эспрессо невозможно, да и просто вредно, и что вообще может быть лучше латте с сиропом? Джисон переключался легко с одной темы на другую, а затем их окутало молчание, потонувшее в звуках жизни, вяло текущей вокруг них. Снующие люди, кряхтящие двигатели машин, паркующихся у дверей кофейни, незатейливая музыка и чужие пустые разговоры. Чэнлэ подумал, что в тот день он впервые по-настоящему распробовал свой любимый миндальный латте, и это было очень странное ощущение. Чэнлэ полагал, что когда человек ощущает одиночество в собственной компании, то стремится разгонять его постоянными разговорами с другими. Но Джисону, казалось, достаточно было просто его компании, вкусной еды и мгновений молчания, разбавляемых совершенно случайными краткими репликами о семье, музыке и распродаже в торговом центре, где можно купить теплый вязаный свитер. И только пришедшее сообщение от Джемина, в котором тот просил завтра зайти Чжона в архив, заставило его вспомнить, кем они работают, и с чего вообще началось их с Джисоном общение. Они обменивались номерами телефонов и короткими разговорами иногда в обеденные перерывы, но чаще встречались в закусочных. Места выбирали разные, то поближе к центру, где живет Чэнлэ, то где-то на окраине, где совсем нет людей и только граница леса виднелась из окон. Не особо обсуждая, просто находя почти случайные места на карте и отправляя адрес в мессенджере. Со стороны могло показаться, что содержимое тарелок волновало их намного больше, чем личность того, кто сидел напротив, и никто из них не спешил заполнять каждую минуту совместно проведенного времени разговорами. Наверное, им все еще нужно было получше узнать друг друга. Но что было рассказывать? Чэнлэ почти вскользь, но знал, что Джисон живет с матерью и младшей сестрой, а с отцом, который никогда не одобрял выбор криминалистики, общался раз в неделю и то только по телефону. По выражению чужого лица Чэнлэ мог сказать, что того воспитывали с необходимостью скрывать свои эмоции, и Пак демонстрировал себя таким для большинства. Так было, очевидно, удобнее, да и по работе было положено. Чжон и сам мог то же сказать о себе, и он догадывался, что Джисон тоже делал о нем какие-то пометки в голове, но скорее по привычке. Это было воспитанное в них аналитическое мышление, необходимость считывать информацию, выуживать ключевое. Возможно, это и было уже издержкой их профессии, в которую, на самом деле, они еще только погружались полноценно. И тем не менее, одно негласное правило оставалось непреклонным – вне рабочих часов они никогда не обсуждали предмет своей деятельности. Чэнлэ не стремился в каждую свободную минуту бежать в лабораторию к Джисону, дабы потрепаться, как любили делать многие его коллеги, то и дело заскакивавшие к своим приятелям в соседние отделы. В свою очередь, Пак также не спешил докучать Чэнлэ и отвлекать его. Работа накладывала на них свой отпечаток, подобно тем, что снимал он в рамках своей практики, однако Чэнлэ не считал это непременно негативным последствием. Быть может, однажды он будет вываливать какому-нибудь психоаналитику свои пережитые тяготы и внутренние терзания, но прямо сейчас он ни о чем не жалел и практически молча шел к своей цели. Ссылок в списке литературы становилось все больше, экспериментальная часть чуть медленнее, но все же росла. А через еще две недели Чэнлэ и Джисон снова встретились на выезде. Поджатые губы, слабые приветственные улыбки. Они по очереди со своими руководителями подходили к распростертому телу девушки, и Чэнлэ, пару раз моргнув, уже по привычному ритуалу обходил вокруг, фотографировал следы, делал пометки и через перчатки ощупывал слегка прохладную тонкую кожу. Он не мог сдержать мурашек, которые пробегали от осознания того, что убийца мог быть совсем рядом. Он не был следователем, но существовала вероятность того, что нападение на эту девушку и ту женщину на предыдущем вызове мог совершить один и тот же человек. Это и были те темные мгновения, которые надоедливым фоном врезались в эту напускную безмятежность и порядок, который он стремился устроить в своей жизни. Чэнлэ видел, как Янян качал головой, а Джисон, нахмурившись, отбирал как можно больше проб для установления полной картины. Кто-то рядом махал руками, тыча в локтевые сгибы на худых руках жертвы, на которых виднелись следы уколов. Чэнлэ знал, какие предположения уже росли в сознании некоторых. Он молчал, как молчал и Джисон, который лишь коротко покачал головой на его внимательный взгляд. Чэнлэ пришел в лабораторию тем же вечером, поддаваясь неизвестному внутреннему порыву, нарушив свои же выстроенные правила в поведении с Джисоном. Пак потирал переносицу и нервно облизывал губы. Он был в смятении, однако, посмотрел на Чэнлэ так, будто весь день ждал его визита. Чжон, молча усаживаясь на второй стул, подобрал колени и подпер ими подбородок. Он не собирался ничего говорить или спрашивать, а как это обычно – как у них устоялось – без слов наблюдал за чужой работой. Джисон, по тому же обыкновению кивнув и отвернувшись от Чэнлэ, возился у лабораторного стола, на котором сегодня творился хаос. – Концентрации демерола в крови Эмилии Тейт были повышены почти в четыре раза, – заговорил спустя почти час Джисон, и Чэнлэ встрепенулся, вспомнив, что названное имя принадлежало последней жертве. – И это не было ошибкой исследования, я перепроверил дважды. Чэнлэ подумал, что Джисон это сказал скорее не ему конкретно, а в пустоту, или даже Лю Яняну, которого в данный момент не было в лаборатории, но который, вероятно, и заставил Джисона переделывать результаты анализа. Он тяжело вздохнул и сжал руки в кулаки. Хотелось что-то сделать, но идей не было. Точнее, не было уверенности, что стоило проявлять какие-то эмоции, которые могли бы все обернуть в негативную сторону. – Согласно результатам вскрытия, она страдала тяжелой формой язвенной болезни желудка, – сказал Чэнлэ, – и лечащий врач уже подтвердил, что выписывал ей наркотические анальгетики... – А полиции лишь бы отмахнуться и обозвать кого-то наркоманом. В голосе Джисона не было злости, и такая резкость была своеобразной формой выражения сожаления, дымки отчаяния, с которым ты не мог уже объективно ничего сделать. Пак глубоко вздохнул и грустно улыбнулся Чэнлэ. Вечер был холодным, и вокруг них снова была эта тишина, что давно – а сколько уже? Чэнлэ даже и не знал – перестала видеться неожиданностью. Джисон, убедившись, что никакого ответа больше не последует, невозмутимо продолжил перебирать цветные пробирки с тускло-винного цвета кровью, и в их собственном, поделенном на два молчании говорил только слабый гул компрессоров, круглосуточно поддерживающих вакуум масс-спектрометров. Жизнь шла дальше. Их вызывали еще и еще, и Чэнлэ на очередном выезде сухо отмечал, что вторая жертва была убита через несколько часов после первой, а ее тело просто бросили рядом, о чем однозначно говорили разные по своему характеру следы и общая картина преступления. Они с Джисоном не прекращали идти каждый по своему пути, сбиваясь, но все же не падая, потому что что-то изменилось – это было и буквально, когда в один момент Джисон осторожно, но крепко схватил поскользнувшегося на покрывшейся коркой льда асфальте Чэнлэ под руку. В какой-то момент Джисон стал подвозить Чэнлэ на своей машине, дабы тот не тратился на «идиотов-таксистов». А Чэнлэ, в свою очередь, стал засиживаться вечерами в лаборатории под мерный темп работавшего Джисона, и с большой охотой помогал тому с написанием отчетов для университета и проверкой курсовой. А еще он каждый день приносил им латте. Миндальный, с двумя ложками сахара. И это тоже получалось будто бы само собой и в такой частой, обволакивавшей их тишине. Морозные зимние вечера заставляли сменить привычные распорядки. Так, в конце декабря в квартире Чэнлэ появилась еще одна чашка, с изображением мыши, которая была только для Джисона, а на Рождество – вязаный свитер, совершенно случайно, а может быть, и нет – точно такой же, как и у самого Пака. Чэнлэ продолжал молчать, а вечно холодные ладони прятал, как пелось в известной песне, в длинных рукавах свитера. Джисон тоже не спешил разрушать тишину, но улыбался, глядя на того, все чаще. Чэнлэ думал, что все идет как надо. Не самым стандартным, может быть, и «нормальным» образом, но ровно. Как по прямой, пусть и усыпанной тысячей чужих следов, дороге. Чжон и не заметил, как настало время, которого он годами ждал почти с содроганием. Казалось, он так не нервничал еще ни на одном уголовном деле, ни на одном выезде. Он должен был официально подвести итог своего обучения, доказать, что он стоит того, чтобы называться криминалистом и не подвести никого, в первую очередь – самого себя. Джемин проверял его диплом трижды, и в университете преподаватели оставили положительные рецензии, но Чэнлэ только с огромными усилиями смог успокоить себя в тот день. И благодаря чужой теплой ладони, что крепко обхватывала его, и низкому голосу, что обещал обязательно поддержать на защите и громко аплодировать на вручении дипломов. Джисон сдержал свое слово, и это заставило чему-то теплому зажечься в груди Чэнлэ. Пак и правда громко аплодировал, стоял поодаль, пока Чэнлэ окружили поздравлявшие его родители, однокурсники и преподаватели. Как всегда молча и с мягкой улыбкой. Когда небольшая группа вокруг Чэнлэ рассеялась, они с Джисоном, не сговариваясь, тихо прошмыгнули к выходу из актового зала. – Мне стоит сказать, что я горжусь тобой, или ты уже и так это знаешь? – усмехнулся он. – Не удивил, – подхватил шутку Чэнлэ, слегка пихнув парня в плечо. – Но спасибо. За все. Ты это тоже знаешь. Джисон, усмехнувшись вновь, наклонился и оставил легкий теплый поцелуй на щеке Чэнлэ. – Значит, я всегда все правильно понимал, – прошептал он на ухо. Чэнлэ почувствовал, что его губы слегка дрожат, и только тихо засмеялся. Его руки сами нашли чужие, спрятались в них, а затем и всего его укрыли объятия. Их молчание нарушалось только быстрым стуком сердец, да глубоким дыханием обоих. У них все оказалось иначе, не как бывает в детективных сериалах. Это была скорее мелодрама, камерная, с крупными планами лиц и длинными художественными паузами. Нет накала страстей и постоянных переживаний. Может быть, потому, что работа так влияла на них, а может – потому что так было просто правильнее. Все оказалось немного тише, чем преподносило кино, но оттого и ощущалось только более ценным и настоящим. У них нет этой привычной романтики, и, наверное, их знакомые и коллеги даже не будут подозревать об их отношениях. Но, если честно, какая кому разница?