Именем слизериновской любви встречусь с дядей Лордом

      Персефона не показалась скучной даже Малфою с его ядовитым складом ума, хотя как оказалось позже – ее страсть властвовать передалась строго по отцовско-лордовской крови.       Узнал он об этом, правда, не сразу, как и большая часть Хогвартса утопал в неведении до тех самых пор, пока однажды Снейп в жарком споре с упертой слизеринкой не ругнулся на лордовскую экспрессию.       Под лихой присвист Блейза и взмах плаща профессора, сплетни разнеслись не по магловски скоро. Тут и не осталось надежды у нее самой на мирное сосуществование с праведными отпрысками. Ее кровь была грязной, и нет, эту грязь фиг найдешь в волшебном справочнике по этимологии, грязь Волан-де-Морта – печать, клеймо, наконец.              Персефона больше оскорбилась лишению прав на авторитетность и почитание ее же персоны, нежели на отцовскую безответственность в отношении элементарных мер контрацепции.              Тут же появилась нехитрая возможность составить нехилый такой томик с кричалками, которые только сумело внедрить извращенное гриффиндорское, когтевранское и затем пуффиндойское сознание. Слизеринцам, как последователям великого Имени-Которого-Нельзя-Называть хватало, и надолго, цитировать зимними поэтическими вечерами всю ту колобурду, что принесла на хвостике Паркинсон.       Малфой воспользовался случаем, что впрочем, слишком очевидно для его характера. Персефона раскусила это по щелчку пальца, но согласилась.       Он же Ма-а-алфой.       Разрешить трахнуть себя сынку Люциуса казалось даже забавным в свете ее же подавленности и чрезмерной скуки, навеянной экзаменами и рождественскими мероприятиями.       Там же, без, впрочем, излишней навязчивости, стало в некотором роде традицией прибегать к односложным манипуляциям с подростковыми потребностями интимного характера и... огневиски в башне старост, которую отпускали чистосердечно и для дочки Самого не жалко.              Сперва Малфою осточертело подвывание морозного ветерка, затем взбесился настолько, что трахнул оную в классе без противоречий. И Персефоне все еще было нормально.       В свете же предстоящего Рождества факультетам настолько приелась мысль о наличии в их стенах Риддловского отпрыска, что они отстранились от затеи проявления изощренной писательской изобретательности вплоть до последующего семестра.              И Персефона тут же сместила свои потребности сорвать агрессию на Малфое, бросив нечто нелицеприятное, в магловских сериалах сопровождаемое хлопком дверью.       И....       Малфой охренел.       То есть, когда возможность казалась уже не возможностью вовсе, а очередным подарком ко дню Слизеринской эгоцентричности, все пошло прахом и он будто бы облажался.              Наследничек Люциуса проникся задушевностью Персефоны настолько, что умудрился вопреки своей гордости пригласить ту на рождественский бал…и-и-и, что было вполне себе ожидаемо, ему прилетело «нет» с парочкой ласковых напоследок. Он обиделся.       Что удивительно, на момент старта следующего семестра Персефону никто не доебывал послерождественской изобретательностью.              Так тянулось вплоть до летних каникул, когда, вскакивая на поезд, Малфой ненароком обернулся и, не завидев Риддл, только вяло буркнул под нос:       –Аппарация, значит.       Несмотря на трепетную связь их семей, Драко совершенно и точно не знал о жизнедеятельности оной за стенами Хогвартса. Более того, он почти никогда не знал, чем она на досуге занимается В Хогвартсе. Сошелся на законе лордовской мафиозности.       Каждую неделю его встречала пачка писем на черном ящике в углу комнаты и ему не стоило ее даже трогать, чтобы знать, что они припорошены слащавым почерком Паркинсон.       Она начинала его бесить.       После некоторого разногласия с риддловской пассией, Пенси стала возможным вариантом расслабиться, несмотря на ее навязчивость, она действительно расслабляла, пусть и вечерами он вспоминал Персефону: ее руки, волосы и смех с примесью стонов, а затем, что ожидаемо и противно, дрочил на нее.              Малфой просто хотел видеть ее письма на своей полке. И каждый раз он злился: на нее, на Паркинсон...на себя. А затем, под гнетом слизериновской агрессии, сжигал пачку в печи.              Однажды утром он столкнулся с домовым эльфом, который вручил очередные письма и как-то неожиданно понимающе посмотрел на того. Это взбесило Малфоя настолько, что он принял сиюминутное решение больше не трахать Паркинсон. Чтобы ни случилось, ему осточертело чувствовать себя заложником таких взглядов.       Уже осенью, под шумок огневиски из фляжки Забини, которая, как бы между прочим, дарила двусмысленные всполохи ассоциаций: башня старост, зима с ее пронизывающим холодным ветром, Пер-се-фо-на наконец – Малфой высматривал оную, ко всему прочему терпел взбучки друзей, заискивания Пенси и треволнения гриффиндорцев.       Спустя месяц, когда Снейп предусмотрительно поставил тех в пару и, в довершение всего, кабинет чуть было не снесло от взрыва благодаря ВСОБЪЕМЛЮЩИМ знаниям оных – ребята под запертой дверью порешали с конфликтами.              Неудивительно, что следующим утром Пенси устроила взбучку и интервальный голод, а затем объявила о намерении порвать все отношения с ее страстью в отношении Малфоя-младшего. Впрочем, не столь успешно.              По школе неумолимо ползли сплетни, множась с невероятной скоростью и доебывая и без того малоактивное терпение Малфоя, хотя и неоднократно всплывало между факультетами: Риддл справилась Риддл хороша Риддл приласкала       А потом Персефона объявила Малфою, что пора встретиться с ее отцом, хотя слизериновская проницательность ясно прочла на лбу осмотрительной пассии Отец, блядь, заебал или Отец принципиальная сволочь, или Отцу скучно. Малфой...согласился.

*

      Секрет мафиозности крылся в Лордовской:люблю посидеть дома. По факту единственное, чем он страдал последние два года – тщательной рефлексией над смыслом существования своей дочери.              Причем все эти манипуляции совершались от смертной скуки и характерного бездействия. Тот же Люциус откровенно сомневался, что мужик в непротопленном загнивающем доме действительно тот Темный Лорд, которому он подавался в услужение.       – И на кой черт я вообще торчу здесь? – бурчал он себе под нос, флегматично игноря рождественский настрой Риддла-старшего.       При том, что поразительно, Лорд принял гостей с потрясающим радушием. Это ожидаемо привело Малфоя-младшего в ступор.              Все там же, на входе у дома, Персефона утешала блондина всеми существующими способами, приправляя едкими: Не ссы Батя зверь, но не настолько Сволочь, но как видишь настрой у него доброжелательный       Назвать Лорда доброжелательным было возможно только при порядочной дозе виски, что не преминул предложить хозяин поместья под удрученный вздох Люциуса.              Соответственно, больше не осталось сомнений в том, что отец Персефоны пирует на постоянной основе, что хуже – втягивает в депрессивные потасовки своего верного слугу Малфоя-старшего. И тому порядком осточертело все это.              О том, что Лорд определенно дурно влияет на Люциуса, стало ясно ближе к полуночи, когда вид напускной аристократичной холодности пал под гнетом маглоподобного хора.              Малфой-младший еще несколько месяцев вспоминал весь тот ужас, что ему довелось только видеть на семейных посиделках и возблагодарил всевышнего за то, что в Хогвартсе за его семьей хранится ореол холодной и неприступной таинственности.              Оказалось, Люциус далеко не первородный зануда, и это первое за жизнь открытие, которое приятно удивило Драко.              Малфой был уверен, что это невероятная шутка, а все увиденное может оказаться студенческой пьяной фантазией, но стоило слизеринцу следующим утром обнаружить отца, который с похмелья рубиться в магловские картишки, ему поплохело. И нет, он совершенно не так представлял свою встречу с Лордом, и точно не предвидел посиделки с пьяным в дудку отцом.       – И всегда вы так работаете? – поинтересовался тогда Драко, совершенно не ожидая, что ему ответят:       – А что еще делать в этом доме?       Резонно, кабы не извращенная лордовская фантазия. Но Малфою пришлось это списать на повышеннуюпроцентность алкоголя в крови и персефоново:Спирт плохо влияет на ментальное здоровье, а мой батя, как видишь, тот еще мудак.              И все это было смешно, если бы не так печально, ведь в скором времени выяснилось, что непосредственно Люциус направил жалобное отцовское письмо в Хогвартс. Объяснил он это довольно просто и односложно: Не могу я пить больше!              Но Люцик терпел все это на перманентном уровне и цеплялся за последнюю надежду вроде подола платья риддловской дочки. На службу лорду он поступал исключительно из своих принципов и навеянных лордовской харизмой идеалов, сейчас же все это больше походило на вербовку потенциальных алкоголиков.              В любом случае, традициям Риддл не изменял до самого последнего момента их пребывания в злополучном поместье. А их прощанья на фоне поникшего лица Люциуса смотрелись чересчур лицемерно, хотя Драко предпочел поскорее слиться, чем терпеть отцовские порывы угодить Лорду.       – Пережитки осенней хандры, – пояснила Персефона на обратном пути. – Воскреснет скоро.       Поэтому никто и не понял, почему Малфой на безобидный вопрос Забини: Как встреча с Лордом? – подозрительно хлопнул дверью и слился с концами.              Всему Хогвартсу было известно о его встрече с отцом Риддл, оттого неудивительно, что пошли притчи во языцех. Малфоя и Риддл больше не видели как половых партнеров, и Пенси больше не старалась противоречить серьезности их отношений, Персефона и Драко теперь стали для слизерина настоящим талисманом искренних отношений.              В округе все только и шептались, что о воссоединении влиятельных семей, даже Снейп однажды ненароком поинтересовался планами слизеринцев, на что получил характерные м-м-м, ну-у-у и даже э-э-эм.              О помолвке речи не было, и Малфой со свойственной ему нервозностью начал выносить мозг Персефоне, что ее только забавляло, ибо: О-о-о, моязмеючка хочет со мной свадебку сыгра-а-ать? Так си-и-ильно меня лю-ю-юбишь? И все в этом духе.       В одну из ночей судорожной рефлексии Малфой пришел к неоднозначному выводу, на следующее утро подкрепленное здравыми доводами. Лорд ни разу не опустился до уровня заботливого папаши и не применил технику: вопрос с подвохом. Тем хуже для Малфоя было понять, что Лорд вообще не отправлял письма и, по сути, был не в курсе, что последнее было отправлено.              Это стало открытием, которое вынудило Блейза не задавать вопросы Малфою больше никогда: во-первых, хлопки дверью раздражали его нервную систему, а во-вторых, Вдруг еще вскроется?              Именно поэтому Забини не придумал ничего лучше, чем клеиться с каверзными вопросами к риддловской дочери, что однажды побудило Малфоя все же врезать последнему хорошенько.              Ближе к концу февраля, когда Хогвартская суета сошла на нет, Персефона притащила письмо, обозначенное лордовским почерком.              То, что оно было отправлено определенно Малфоем-старшим не оставалось никаких сомнений после строфы: Никогда не давай обет Малфою!              Малфоя тут же попустило, и он даже не счел нужным сдержать свою нужду опустошить легкие, настолько ему стало хорошо.              Персефона только помялась и спустила пару шутеек, мол: Твой батя там в конец растерял остатки репутации Кажись, мой отец его хорошенько отделал Сомнительные авантюры – лордовский конек       На краткий миг слизеринец даже проникся искренней жалостью к человеку, который ему ни разу не отвечал взаимностью, но это прошло слишком быстро.              Сам справится, – с легкостью размышлял парень, пожевывая кислое яблоко, выделенное Риддл в качестве компенсации за привнесенный «моральный ущерб».              Дальнейшая школьная жизнь текла неожиданно планомерно.              Вечерами Персефона заявлялась в общажную комнату растрепанная, потому что прекрасно знала, что это заводит Малфоя до безумия.              Все кончалось яркими всполохами, стонами и матерными словечками за дверью.              – Чертов Забини.       Пока радостные деньки не пошли ко дну и Малфой начал видеть отвратительные и жуткие сны с непосредственным участием Темного Лорда. Когда все приняло именно такой оборот? Когда ему стало не похер на мнение алкоголика с годичным стажем и его батей в заложниках?              Алкоголик этот – отец твоей возлюбленной – утверждало неуемное сознание, и Малфой просто не мог с этим не согласиться.       – Еще раз закричишь во сне: О нет, простите, Ло-о-орд! – как-то на утро заявила Персефона, морща нос. – Порешаю. Я обещаю, что устрою тебе месяц застоя, и даже Пенси тебя не спасет.       Что ж, по крайней мере, Малфой узнал, что Риддл невероятно чувствительна во сне.              Малфой был не готов к повторной поездке в лордовское поместье (не то, чтобы он стремился видеть своего отца потрепанным порядочной долей огневиски), да и Персефона не настаивала в силу тождественной нелюбви к отцовскому обществу.       – Он зануда, – пожимала плечами девушка и зарывалась в учебники, которые, кажется, открыла впервые за учебный год.       Забини неоднократно вопрошал Малфоя насчет вероятной встречи с Риддлом-старшим и Драко каждый раз отнекивался и бесился....пока это не стало суровым пунктом в его летнем графике.              Он получил лордовское письмо в последний день учебы, и Персефона не знала об этом.              Кто б мог подумать, что Темный Лорд в принципе вспомнит за существование партнера его дочери?              Видимо вспомнил, потому что весь пергамент был исписан типичными вопросами озабоченного отца. Разумеется, Малфой удивился. Он смотрел в каком-то ступоре, пока не явилась Персефона со своим фирменным: Давай прощаться, змееныш.              Тогда Драко ехидно хмыкнул и всучил псевдо-анкету молодожена Риддл-младшей.       – Ну, что? Твой батя-зануда ждет нас в добром здравии.       Кажется, все только начинается...