Как иначе?

      У Рамуды руки холодные, абсолютно пугающе ледяные, под стать трупу. Сравнения тел невольно напоминают о количестве людей павших у него на глазах — предатели, эксперименты Чууоку, случайные жертвы — и ему боязливо стать таким же… Мёртвым. Однако не является ли он заведомо таковым? Разве что грудная клетка вздымается.       Надолго ли?       Гентаро проходясь мягкими ладонями по его рукам, приподнимает острые уголки губ, с привычной заинтересованностью выписывая что-то для очередного неопубликованного рассказа. Склоняет голову набок по-лисьи, и шепчет что-то невнятное. Рамуда разобрать не пытается.       Гентаро всегда заперт в собственном разуме, словно в золотой клетке, дверцу которой никто не додумался — или быть может не захотел? — проделать. Знает слишком много, а одновременно с тем — ничего.       Это иногда пробуждает в Амемуре крепко спрятанную, такую привычную, жажду разрушить его, Гентаро. Чтобы перестал под кожу лезть, лишнего говорить. Чтобы перестал пытаться его понять, успешно за живое задевая. Чтобы потом, добравшись до разгадки, Юмено не присоединился ко всем остальным, кто в нём разочаровался.       Исход очевидный, и Рамуде не нравится думать о последствиях.       Рамуда никогда не прислушивается к своим желаниям, таким деструктивным — тоже. Учится, по крайней мере, запирать их в голове, обращая в мимолётные мысли, не выходящие за пределы.       (Потому что два года назад, он уже совершил подобную ошибку. Разрушил людей, к которым успел по-идиотски привязаться. И время, почему-то, его обещано не вылечило.)       — Что такое-е, Гентари-ик? — он голос привычно тянет, чувствуя как горло болезненно жжёт, а кашель практически срывается с бледных губ.       Со временем, имитация становится всё сложнее, а омерзение — сильнее. Со временем Рамуде чудится, что все вокруг уже догадались, что он фальшивка; настоящая пустышка в красивой яркой обёртке. Что все лишь ждут момента, когда он споткнется на пустом месте, чтобы столкнуть с обрыва.       Амемура мыслей боится, но всё равно скалится.       Они ведь не знают, не догадываются даже, что он давно уже там, на дне. Никто — ни вшивые Чууоку с детскими, по его меркам, угрозами, ни Амаяда Рэй с притворной улыбкой, ни грёбанный Джакурай со своим желанием спасти — не сломает его сильнее, чем он сам.       — Согласно моим наблюдениям, у персонажей с холодными руками всегда имеется сцена, где любовный интерес согревает им руки, — Юмено выносит свой приговор, складывая руки на коленях.       Рамуда надеется, что глаз у него дёргаться начал лишь фигурально.       Потому что, разумеется, Гентаро (не)осознанно всегда бьёт по тем местам, которые он старательно прячет от всех, стены выстраивая. Потому что, разумеется, Гентаро знать наверняка не мог, вот только всё равно выстрелил наугад, в цель попадая.       — Ох, хочешь согреть мои ручки? — подпрыгивает на месте, копируя движения нетерпеливого ребёнка, желающего новую игрушку. — Ты такой милый!       Тошно.       От себя.       Гентаро большего заслужил, а не его кривляний.       — Не забывай, что авторы персонажами не являются, Рамуда, — Гентаро улыбается, как-то болезненно — слова его лучшее оружие, даже если страдает он сам. — Я всего лишь безвольный наблюдатель…       — …А я твой главный герой! — заканчивает Амемура, старательно переводя тему.       Бархатистый смех Юмено заполняет помещение, ударяется об разноцветные яркие стены студии, звуча болезненным эхом в его ушах.       — Конечно, — треплет его по спутанным волосам цвета жвачки. — Одевайся потеплее, Рамуда. Будет нехорошо, если ты заболеешь.       «Будет нехорошо, если ты заболеешь, Амемура-кун!»       Зубы скрипят — от сахара, как у Рамуды обычно бывает — а губы самостоятельно складываются в улыбке. Та выходит мерзкой, нежеланной, натянутой и ему чудится, что она громко треснула, разойдясь по кукольному личику паутинкой.       Насколько же он зависим от общественного мнения. Весь он — целиком и полностью — образ, выстроенный из коротких фраз окружающих, мимолётных впечатлениях, желаний. Он идеальный в глазах своих фанатов, наблюдающей публики. Жаль, что в глазах тех, кого имеет место называть друзьями — он всего лишь проклятье, посланное судьбой. Просто не все ещё догадались. Флинг Поссе с ним временно, пока не осознает всей правды.       «Но, Амемура-кун, чего же желаешь ты сам?»       Рамуде хочется… Ничего, наверное? А быть может всего одновременно. Не знает. Запутался.       — Эй, Гентаро, — он окликает товарища у дверей, вынуждая встрепенуться от неожиданности, — добавь себе в ванильную книжку омелу, ладно? Читателям понравится! Сестрички будут в восторге!       В ответ — пустой взгляд. Гентаро, по правде говоря, нет дела до сестричек, до читателей, до чужих восторженных отзывов и восхищений. До никого на свете, пожалуй.       — Если это то, чего ты желаешь, Рамуда. Спасибо за совет.       (До никого, кроме Рамуды, возможно?)       Даже завидно немного, ей богу.       Дверь за писателем закрывается; колокольчик ударяется об деревянную поверхность, оставляя его в полной тишине.       За окном снегопад хлопьями покрывает дороги Шибуи; дети шумно резвятся, гоняясь наперегонки; и компании друзей делят между собой чашки тёплого какао из нового кафе за углом. За окном — жизнь, но Рамуда чувствует себя слишком слабым, чтобы в неё вторгаться.       Это он про состояние физическое, конечно.       Да.       Как иначе?

***

      Джакурай у Амемуры под боком хрипло посмеивается, заглушая вопли Ичиро, имевшего неосторожность получить снежком в затылок от Саматоки, и Рамуда позволяет себе рассмеяться следом. Зрелище действительно забавное. Он на минуту раздумывает не стоит ли ему присоединиться, помочь — Саматоки поскользнулся, повалив их с Ичиро в ближайший сугроб — но отгоняет мысль. Рука Джакурая слишком тёплая, чтобы прикосновение разрывать.       Джакурай слишком тёплый.       А ещё, Рамуда без перчаток.       — Амемура-кун, тебе не холодно? — заботливо интересуется Джингуджи, разглядывая сокомандника. — Хочешь прогуляться?       Если честно, ему до смерти холодно, хоть в печь залезай. Но честность — не его сильная, поэтому в ответ он лишь энергично отмахивается:       — Тепло-о, Джакурай! Я слишком молод, чтобы замерзать, ха! — он противно высовывает язык. — Но если твои старые кости успели промёрзнуть, то давай прогуляемся! Смотри на какие жертвы я иду ради тебя!       Рамуда тянет его куда-то вперёд, к улице, переполненной магазинами. Яркие неоновые вывески, объявления о скидках, праздничные мишуры, развешанные в каждом углу. Для него — это первый праздник, который он проведёт, как самый настоящий человек.       Он пытается себя убедить, что весь этот фарс исключительно ради маскировки. Способ втереться в доверие, узнать всё что требуется и немного больше. Ради Чууоку.       Тогда почему, сердце бьётся слишком громко при мысли о настоящем рождественском ужине, как из фильмов?       Наверное, от тревоги.       Иначе ведь быть не может.       — Я не… — Джакурай обречённо вздыхает, безоговорочно его нагоняя. Не спрашивает куда они идут, просто следует, слепо доверяя. — Вы с Саматоки-куном всегда так легко одеваетесь. Как врача, меня это искренне беспокоит.       Рамуда молча фыркает. Саматоки, наверное, действительно редко мёрзнет — Ямада всё равно его без устали кутает в шарф, игнорируя препирания — чего не скажешь о нём самом. Ему зачастую холодно, даже под тонной одеял, в тёплой студии, оснащенной отоплением. Побочные эффекты экспериментов, он полагает.       — Бу, зануда!       — Будет нехорошо, если ты заболеешь, Амемура-кун!       Он старается игнорировать странное приятное ощущение, вызванное этими словами. Будто… Будто Рамуда действительно обычный человек, за которого кто-то может волноваться. Голос Ичиджику в голове над ним насмешливо смеётся.       По окончании миссии они все будут желать лишь одного — его головы на серебряном блюдце.       — У тебя очень холодные руки.       Замечает Джакурай, когда они наконец останавливаются у ближайшего магазина после поспешной прогулки. Амемура выдыхается моментально, чувствуя, как лёгкие заполняются обжигающим воздухом. Судя по внимательному взгляду Джингуджи, тот это заметил тоже, хоть ничего не сказал. Слишком хорошо знает характер напарника, чтобы тратить общее время на ерунду.       — Ах, ну скажи же мне, Джакураюшка, к чему это? Скажи мне мой диагноз!       И упомяни, заодно, как долго мне ещё осталось.       — Что ж… Это может быть твоей стандартной температурой тела, а может быть и симптомом болезни, которую ты не замечал за собой ранее. Из возможных вариантов анемии и сахарного диабета, я склонен ко второму. И я всё ещё настаиваю на то, чтобы ты посетил мою клинику на выходных, Амемура-кун, — не получив ответа, осуждающе что-то бормочет, беря ладони Рамуды в свои.       — Я в полном…       Рамуда давится воздухом.       Джакурай потирает его руки в своих, опаляя горячим дыханием.       — Тебе…       Мысли путаются. Рамуда не знает впервые что сказать. Джакурай постоянно толкает его в замешательство, не прикладывая никаких усилий и это раздражает.       От этого хочется вопить, бросать в того предметы, попавшиеся под руку. Хочется придушить собственноручно. Хочется…       Хочется…       Заплакать.       Он действительно не заслужил их заботы, не так ли?       Амемура тщательно пытается не представлять безразличный, обращённый на него, взгляд Джакурая, когда карты вскроются. Жалобное лицо Ичиро или беспомощную злость на лице Саматоки. В его обязанности, беспокоиться о чужих страданиях, не входит.       Ему плевать.       Пускай же из-за него прольются слёзы Ичиро. Пускай же на него будет обращён крик Саматоки. Пускай же Джакурай одарит его презрением, если у него в арсенале оно имеется вообще.       Рамуде Амемуре всё равно. Абсолютно.       Тогда почему глаза непроизвольно слезятся?..       От холода. Точно! Ему же холодно!       — Джакурай, милый, тебе не стоит так нагибаться, с твоей-то спиной! Древний слишком, — опоминается торопливо он, вырывая руки из несильной хватки. — Я не один из твоих пациентов.       Последняя реплика выплёскивается из его уст ядом, отчего-то искренним. Рамуда надеется увидеть на лице Джакурая омерзение, но тот вновь ему улыбается. Тепло.       Джакурай тёплый.       — Ты прав. Ты не один из моих пациентов, Амемура-кун. Я думаю, наши отношения гораздо более близкие, чем у врача с пациентом.       Замолчи. Заткнись.       — Какая сентиментальность! — Рамуда надувает губы, хлопая в ладоши. — Ты тоже мне дорог, Джакураюшка.       Это… не совсем ложь. Наверное.       Какая, собственно, разница?       — Я рад, — доктор удовлетворённо прикрывает глаза, будто ловя момент.       У них над головой — проклятая омела, как по заказу. Рамуде кажется, что это романтично: целоваться под чёртовой омелой, держаться за руки и покупать друг другу парные подарки. Рамуда думает, что очень хотел бы, в самом деле, Джакурая поцеловать. Губы у него точно-точно тёплые, как он сам.       Он также уверен, что то будет их персональной точкой невозврата. Кругом Данте, повторяющимся раз за разом, пока не сотрёт его, Рамуду, в порошок.       И что если он позволит себе подобную фривольность, то обязательно рассыплется на мелкие кусочки, подобно хакаты-нингё . в кабинете Саматоки. Сломается без возможности на починку. А затем его выкинут Чууоку самолично, куда-то в груды таких же сломанных, мёртвых Рамуд Амемур. Неудачных бракованных экземпляров.       Поэтому Рамуда не жаждет жертвовать самим собой ради какого-то временного интереса. Поэтому тянет поспешно Джакурая обратно в парк, к ребятам. Туда, где он точно-точно глупости не натворит.       Так надо.       (Кому?)       Да, точно.       Как иначе?

***

      Когда Рамуда вырывается из плена горько-сладких воспоминаний, то люди за стёклами окна всё ещё тошнотворно радостные. Руки у него по-прежнему ледышки, а в глазах всё предательски расплывается. Устал, наверное.       Он запрещает себе расстраиваться, потому что скоро вернутся поссе: Гентаро снова будет его всячески баловать, делая вид, что вовсе не паникует из-за рамудиного состояния, а Дайс глупо шутить, подавляя вину за собственную мать — не то, чтобы он её хоть раз за пределами больших экранов видел, в отличие от Амемуры.       Рамуде страшно и он не умеет дружить. Он утопает в реке сожалений, хватаясь за запястья товарищей по команде, будто те как-то могут ему помочь. Будто хоть кому-то подвластно — вытащить Амемуру оттуда, куда он себя самостоятельно загнал.       Возможно старый хрыч прав. Возможно он и хотел искренне что-то для себя.       Спасения?       Но это совсем неважно, потому что Рамуда, в самом деле, никогда не умел слушать советов более опытных людей. Джакурая, особенно.       Неважно абсолютно, потому что… Они с Джакураем от друга друга бесконечно далеко теперь, во всех возможных значениях. Рамуда не уверен, что когда-нибудь — если осмелится — сумеет докарабкаться обратно, к началу. Даже если Джакурай по-прежнему там, тянет к нему свои руки, терпеливо дожидаясь.       Рамуде хочется…       Рамуде хочется вернуться в прошлое, исправить ошибки и прожить жизнь нормальную, обычную до раздражения.       Рамуде хочется дарить своей команде что-то за исключением боли.       Рамуде хочется жить.       Всё вышеперечисленное абсолютно не имеет никакого смысла. Он — все ещё марионетка Чууоку, просто организацию предавшая и постепенно умирающая. Поэтому Рамуда улыбается, пряча руки в карман голубой куртки.       Потому что это то, как всё и должно быть.       И Рамуда ни капли не удивляется — ложь — когда на следующее утро обнаруживает среди подарков, аккуратно упакованную коробку с розовыми перчатками в фиолетовую крапинку и приложенной запиской, написанной неразборчивым врачебным почерком.       (Нет, он правда ни слова не разбирает. Это даже не преувеличение и не шутка.)       Потому что Джакурай Джингуджи не умеет сдаваться, даже если дело безнадёжное, а Рамуде Амемуре просто откровенно смешно за этим наблюдать.       А как иначе?