песня последней встречи

«Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Я на правую руку надела Перчатку с левой руки…»

      Внутри Сережи страх и холод. А еще тупая безысходность. И все это уже давно на самом деле. Правда бумажка, что пришла все-таки подпортила картину знатно. Ему и так было не супер, мягко говоря, а после прочтения письма с новостью о смерти друга… казалось его мир рухнул. Прям буквально, но это было лишь в первые часы. Сейчас это лишь пустота. Знаете, когда внутри сердце вдруг заходится в бешеном ритме, конечности холодеют, а голова кружится просто из-за того, что в перерывах между истериками глотаешь воздух часто и резко? Если нет, то я вас поздравляю. А вот Сереже было именно так. Долго и больно.       Глушить алкоголем, сигаретами да резкой, дерганной дрочкой — все что оставалось. Последнее выходило скомкано, то до боли долго, до слишком быстро. В голове особо ничего не было. Изредка проскальзывали сцены с Олегом, которые нельзя было никаких прогнать, поэтому после бурного оргазма, вытирая руки какими-то дешевыми салфетками, его накрывала долгая истерика. Пальцы тряслись, не слушались, салфетка была уже вся мокрая и липкая, а он все судорожно вытирал ею живот. И так происходило по нескольку раз за сутки. Казалось, это способ забыться и хоть на мгновение уйти мыслями из этого мира. Оргазм всегда накрывал его неожиданно и сильно, заставляя крепче сжать руку, выгнуться в пояснице буквально до боли, и глаза зажмурить до цветных пятен перед ними. Раньше это было не так ярко. Раньше все было совсем по-другому, он делал себе приятно не часто, Волкова было вполне достаточно. Когда он уехал внутреннее желание вообще куда-то пропало, все было нацелено лишь на учебу, а сейчас вот его накрыл полный пиздец. После которого хотелось лишь еще сильнее накидаться, да пойти петь песни КиШа где-то наверху башни в кабинете, забив на все и вся.

∆

      Сережа сидит на диванчике грустный обиженный на жизнь. Ну что это такое? В конце полугодия по литературе у него выходит тройка! А это просто из-за того, что ну не может он выучить эти дурацкие стихотворения. Он все может — и прочитать выразительно, и пересказать сюжет произведения, и биографию рассказать кого угодно, а вот стихи совершенно не учатся. А их, как назло, в этом году задали кучу. Вот он и схлопотал тройку. Да-да, он, сам Сергей Разумовский, будущий, как все были уверены, гений, схлопотал «неуд» по литре из-за каких-то стихов. Анекдот какой-то. Вечеринка в самом разгаре, ее устроили для всей средней школы, а Разумовский как раз ходил сейчас в восьмой класс. Все весело танцуют, болтают, а Сережа сидит один, грустит, и взглядом ищет Олега, который вдруг куда-то делся. Его уже достаточно долго не было и это немного напрягало. Мало того, что грустно, так еще и одиноко. Будто зная, что про него сейчас думают, Волков выскакивает буквально из ниоткуда и хватает ничего не понимающего Сережу за руку. — Пошли скорее! Пойдем, там сейчас моя любимая песня будет! — зовет Олег. Разумовский грустно вздыхает, и друг увидев это недоуменно спрашивает: — А ты чего кислый такой? Сережа пожимает плечами. — Ну блин, тройка по литературе в полугодие это как-то не прикольно… — Да ничего исправишь еще — Волков поддерживающие хлопает его по плечу — Ты же у нас будущий гений и миллиардер! — Ой, Олежа, куда там мне — смеется Разумовский, а потом все же соглашается, не сидеть же ему тут всю вечеринку одному — Эх, ладно, пошли так и быть.       Заканчивается какая-то это странная попсовая песня и начинается музыка, от которой Волков сразу же начинает улыбаться во весь рот. Он хватает Сережу за руку и радостно начинает подпевать, на самом деле, не очень-то веселому тексту. Но Разумовскому нравится. Он внимательно вслушиваться в каждое слово, анализируя, качая угловой и двигаясь в такт музыке. «Покой везде царит» — кажется именно эта фраза сейчас описывает то, что было вокруг. Но несмотря на то, что героя в песня он мучает, Сереже покой кажется уютным. Все как-то разбрелись по углам, громко подпевая словам, но это было так дружно и гармонично, так красиво. Спокойствие какое-то снаружи, да и внутри. А еще почему-то внутри становится тепло, особенно, когда Волков поет и произносит строчки «сердце от любви горит». И неважно, что потом идет словосочетанием «моя душа болит». Разумовскому кажется, что вот такой радостный Олег, поющий о любви, о чувствах, да пусть и такую печальную песню, но он такой в это момент душевный, счастливый и родной. Сережа думает, что самое прекрасное, что когда-либо у него было это Олег. И что сердце у него от любви тоже горит.

∆

      После очередного приступа внезапного желания и неугомонной истерики, Сережа вываливается из своего кабинета с бутылкой коньяка, в халате и тапках, и идет куда-то по коридорам здания. Внутри пахнет офисом, но этот запах так приелся, что кажется уже знакомым буквально с детства. Мелькают стеклянные дверцы, какие-то люди, они что-то говорят, но Разумовский вообще не понимает что происходит, отвечая, что сам потом со всем разберется. Бродит он так минут десять, не зная куда ведут его ноги. Через эти самые десять минут он обнаруживает себя около лестницы на крышу. Почему на нее не было лифта? Хороший вопрос, но явно не тот, чтобы сейчас обмусоливать. Идет совсем легко, покачиваясь, правда, но шаги буквально невесомые. В руках все еще коньяк.

∆

      Это было неожиданно, достаточно спонтанно, можно сказать, но от этого адреналин в кровь приливал еще сильнее. Тогда им было по шестнадцать, и раньше они алкоголем никогда не злоупотребляли. Пробовали пару раз, но до не в невменоза не доходило, слава богу. В этот же раз что-то пошло немного не так… Радостный Олег прибежал сегодня к нему в комнату ближе к вечеру, и что-то прятал под толстовкой. А еще с упоением рассказывал о каком-то месте недалеко от детдома, где пруд и утки. Сережа сразу интересовался утками, даже толком не обратив внимания на то, что у друга под одеждой с собой была бутылка коньяка, и быстро согласился на эту авантюру. Ну а почему бы нет? Утки — это здорово. Да и с Волковым проводить время одно удовольствие.       Они уже привычным путем улизнули с территории и пошли по пути, про который рассказывал Олег. В целом недолго шли, вокруг был лес, полуголые деревья и разноцветная листва. Такая осенняя обстановка, октябрь как-никак на дворе. Когда они все же пришли, расположились на берегу озера под деревом. Волков, все еще державший коньяк под толстовкой, непонятно зачем только, — чтоб тот не разбился или не светиться с ним лишний раз, хотя никого вокруг не было… Но в целом это было не так важно. В общем Волков, наконец-то достает свое добро из-под одежды и вот тут началось самое веселье… Сережа, сначала как-то не смотревший особо на алкоголь, вдруг крепко приложился к бутылке. В первый раз немного закашлявшись с непривычки, но потом как разошелся. Они как самые типичные пьяные подростки в самых типичных сериалах шутили какие-то не смешные шутки и сами же с них угорали, валялись на траве, что-то пели, прыгали, веселились, то и дело отбирая бутылку друг друга, делая большие глотки спиртного. Болтали абсолютно обо всем. Волков рассказывал про то, как вообще ему достался этот коньяк и что ради него пришлось знатно так попотеть, то выполняя домашку старшеклассника, то дежуря за него, то вообще помогая ему с какой-то девчонкой встретится. Но Олег так хотел расслабиться вместе с Разумовским, что это особо не было в тягость. Сережа слушал и в какой раз думал о том, какой же у него крутой и замечательный друг. Утки, кстати, как и обещал Волков, были. И они так понравились Сереже! Парень смотрел на них очень внимательно — на только как они плавают, как забавно переворачиваются и опускают голову под воду, как смешно крякают и летают над водой. Разумовский так удивлялся этому, восхищался и выглядел вообще как ребенок. Олег смотрел на это с умилением и радовался, что смог доставить другу такое счастье. — Олег, Олежа, смотри, какая утка смешная! — пьяно улыбается Разумовский. Он напился уже так сильно, что на ногах стоять плохо получается. Волков, кстати, тоже, и он понятия не имеет, как они вообще доберутся обратно, но ничего страшного, главное, чтобы Сереже сейчас было хорошо. Разумовский показывает на птицу вдалеке, параллельно подходя к Олегу, и, не заметив на своем пути выступающий корень дерева, спотыкается. В голове проносится мысль, что сейчас, наверно будет больно, но он вдруг приземляется не на твердую землю, а в мягкие руки к быстро сумевшему среагировать другу. Оказывается в его объятиях и тихо хихикает. — Дурашка ты пьяный — тепло смеется Волков прижимая к себе этого чудика. — Смотреть надо под ноги, блин, а то так и покалечиться недолго. Сережа обнимает его крепко, прижимается сильно-сильно, видимо хочет показать благодарность за то, что они так здорово проводят время. Олег тоже обнимает, трепет макушку. Рыжие волосы так красиво сочетаются с осенью, как-будто Сережа прямо вышел из-за этого времени года. — Ты такой смешной, когда напьешься — Волков улыбается, а Сережа отстраняется «серьезно» глядя ему в глаза, а тот от этого тихо посмеивается. — А еще красивый. От последней фразы Разумовский краснеет и отводит взгляд, тоже улыбаясь.

∆

«Показалось, что много ступеней,

А я знала — их только три!

Между клёнов шёпот осенний

Попросил: «Со мною умри!..»

      Лестница кажется бесконечно долгой. На самом деле, он был тут несколько раз. Вечером, когда мысли опять одолевают, хочется проветриться, но выходить куда-то в людное место нет никакого желания. А крыша — отличный вариант, чтобы расслабиться, посмотреть на закат. Романтично и умиротворяюще. Он все еще неторопливо идет. Идет и считает ступеньки. Постоянно сбивается, начинает заново и размышляет о чем-то у себя в голове. В мыслях какие-то странные философские темы… О любви, взаимоотношениях и что все это так сложно.       Обычно все же выделяют три ступени. И Разумовскому тоже так казалось, до того как у него в голове не начался вулкан по имени Олег Волков. Симпатия, влюбленность и любовь — все обычно говорят именно об этом. Симпатия это лишь зарождение каких-либо чувств, так скажем, притирка к человеку. Вот он вроде тебе нравится, но ты еще пытаешься понять какой он. Влюбленность это, скорее, такое чувство, когда бросаешься с головы до ног и абсолютно все равно на изъяны, какие-то недостатки, просто не замечаешь их. Такое всепоглощающий чувство, которое сводит с ума. А вот любовь… Сереже думается, что любовь это что-то слишком взрослое, слишком большое, но при этом доступное даже детям. Это осознанность, полное принятие своих чувств к другому человеку и полное принятие человека. Это уже не закрытые глаза на изъяны и недочеты, это полное принятие их и любовь к ним.       Сережа помнит как он проходил эти ступени. Дружба с Олегом — это было чтобы прекрасное (как и все, что касалось Волкова). Разумовский считает, что она до сих пор сохранилась, до самой последней встречи. Да, они уже давно любили друг друга никак друзья, но ощущение комфорта, такого же дружеского отношения, осталось. Симпатия к Олегу появилась кажется самого начала, но проявлялась по-разному. Всегда хотелось его как-то поддержать, обнять, коснуться. Когда Сережа все-таки начал ее осознавать, то внутри, как все и говорили, начали порхать немногочисленные бабочки. А вот когда Сережа понял, что окончательно влюбился (это был как раз их первый поцелуй), когда он просто утонул в этом, небольшая кучка бабочек превратилась в огромный рой. Они порхали в нем каждую секунду, щекотали своими крылышками, толкаясь от одной стенки живота к другой, как будто что-то переворачивая внутри. Привязанность появилась, наверное, тоже с самого первого момента, хотя Сережа и ставил ее на четвертую ступень. Она тягучая, долгая, но такая приятная. Когда влюбленность отпускает, остается теплая привязанность человеку, когда тебя еще не накрывает той самой огромной любовью, но в тебе есть это тепло, которое не позволяет отпустить человека. Это тепло в Сереже рядом с Олегом было всегда. Любовь накрыла его… а черт знает, в какой момент она его накрыла. Но это было сногсшибательно. Просто в какой-то момент он осознал, что безумно любит Олега. Вот так вот, всем своим сердцем, всей душой. А еще никому не доверяет так сильно, отдавая себя всего, без остатка. Разумовский мог рассказывать Волкову о чем угодно — обо всех своих мыслях, планах, о том, что происходит у него на душе. Доверял в каждой мелочи. И если бы Сереже сказали встать на какую-то возвышенность спиной и упасть, а сзади бы стоял Олег, он бы сделал это вообще не думая. Точно уверенный, что его поймают. И сделал бы то же самое для Волкова. Хех, правда не факт, что удержал бы, все-таки Олег немного превышал его по массе, но точно бы старался держать до последнего.

∆

      На улице холодно, за окном февраль, мороз, снег, вьюга метет. В общем, классическая зима. Вечером особенно атмосферно. Свет горит тихий, за окном темно-темно и лишь сугробы немного отражают свет из окон. Все блестит, деревья покрыты шапками, такая после новогодняя сказка. Сережа сидит на кровати, смотрит на это все и понимает, что как-то это грустно. В целом, его мысли постоянно сводятся к тому, что все как-то грустно… Но это только когда Олег не рядом, с Олегом всегда хорошо и радостно, но сейчас Волков опять ушёл. Кажется, ему нужно было остаться после уроков на отработку. Это тоже грустно.       Сегодня Разумовскому опять предъявили за внешность, за женственность, за длинные рыжие волосы. В общем, как обычно… Волков, конечно, заступался за него, но неприятное чувство внутри все равно было. Вроде ничего такого он не сделал, так почему его не любят настолько? Настроение портится окончательно, когда вдруг вспоминается, что ему еще нужно сделать несколько примеров по алгебре. От этого, к сожалению, никуда не деться… Садиться за стол, достает учебники, тетрадки, переписывает примеры и начинает что-то решать. Но как-то все не идет… Решает-решает, а ответ все время получается какой-то неправильный, ну не может у него получится такое большое число. Хотя, вроде и формулы он берет те, и числа считает так, как учили. Пытается еще раз, пересчитывает и понимает, что что-то явно делает не так. Психует и идет к окну, садясь на подоконник, закрывает лицо руками. Слышится звук открывающейся двери, потом брошенной сумки на пол, и понимает, что пришел Олег. — Эй, все в порядке? Сережа отнимает руки от лица и смотрит на друга. Тот выглядит обеспокоенным, сразу же подходя к нему. — Да, все нормально… Просто устал немного — кивает Разумовский. Глядя на Волкова почему-то наворачиваются слезы. Вот он, человек, ради которого Сережа готов пробовать снова и снова, пытаться, допускать ошибки, искать нужные варианты, просто потому, что для него он готов сделать все, что угодно. Слишком вот дорог ему Олег. Тот, кстати, замечает, что в глазах напротив вдруг поблескивает влага и непонимающе спрашивает: — Ну ты чего, Серый? Ну переутомился, ничего страшного, поспишь все будет нормально.       И призывно раскрывает руки, как бы намекая на объятья. На самом деле Сережа был очень тактильным — он любил обнимать Волкова, перебирать его волосы, когда тот иногда лежал у него на коленях, невзначай касаться рук Олега. Они такие мускулистые, с красивыми венами, почти все время горячие, согревают Сережу своими теплом и нежностью. Обнимашки были вполне естественными и обыденными в их дружбе уже давным-давно. Да, они редко позволяли себе такое в школе или вне комнаты, но бывали исключения. Сейчас Олег как обычно, уже без слов, призывал Сережу утонуть в своих объятиях, и тот с радостью поддался порыву.       То ли не рассчитав, то ли еще что-то… Олег наклоняет голову в одну сторону, ну и Сережа, видимо, тоже собравшись наклонить в голову в эту же сторону, резко впечатывается губами почти в самые губы Волкова. Оба застывают, кажется даже дышать перестают. А внутри Разумовского сердце бьется так, будто оно сейчас просто вылетит наружу. Бьется быстро, а потом успокаивается. Появляется такое спокойствие и умиротворение, что словами не описать. Сережа испуганно отстраняется глядя на Олега, прикусывая нижнюю губу. Волков смущенно улыбается. — Все… все нормально? — спрашивает перепуганный Разумовский. — Да вроде… А ты?.. — Мне… стало так спокойно — честно признается тот.       Следующий момент, Олег притягивает его к себе повторно целуя, уже непосредственно в губы. Внутри буквально все затрепетало. Так спокойно и хорошо, как-будто то, чего он хотел с детства, вдруг исполнилось, как-будто произошло какое-то чудо. Восторг заполняет буквально все тело. А еще радость, такая радость, что Олежа сам решился. Все эти чувства внутри они были такие запутанные, но все же такие добрые и большие, что он может испытывать только к Олегу. Потому что Олег — его семья. Олег — это буквально все. Олег — это его мир. И сейчас этот мир нежно целует его, ласкает, обнимает, пытаясь успокоить. Он не бьет, его не обижает из-за каких-то недостатков или мелочей, он защищает его, оберегает, прижимает к себе с любовью и обожанием, он доверяет ему всего себя. От этого доверия хочется кричать на весь мир, о том какой же он, черт возьми, счастливчик. Потому что, нет никого прекрасней Олега на этом свете. И нет никого, кто мог бы хоть на несколько процентов заменить Волкова. Это настолько незаменимый человек, настолько невероятный, что Сережа просто плакать хочет от счастья.       Их языки сплетаются, их тела соприкасаются, все становится буквально единым целым. Губы уже красные, руки блуждают по телам, заставляя сливаться. Целуются, стукаются иногда зубами и показывают друг другу свои чувства. Они не появились в какой-то определенный момент, кажется, они были всегда. Вот как только они познакомились, сразу что-то такое начало зарождаться. Будто две части неделимого целого сошлись вместе, так хорошо им вдвоем. Поцелуй жадный, но при этом наполнено любовью. Они трогают друг друга, прижимаясь ближе, но это все без какого-либо сексуального подтекста, просто хочется касаться любимого тела. Просто быть рядом. Отстраняются через пару минут, тяжело дышат, взгляды опьяненные, счастливо улыбаются. И если до этого у Сережи в глазах были слезы горечи, то сейчас это выражение счастья. Они всегда были близки друг с другом, но вот почему-то эту грань, никогда не переходили. А сейчас когда это, наконец, случилось, слов был недостаточно, чтобы описать эти эмоции. Олег такой разгоряченный, довольно смотрит. И кажется самый лучший день за эту зиму, да и вообще за жизнь. За окном все еще холодная вьюга, все тот же мерцающий снег, те же белые шапки на деревьях, а внутри, в небольшой комнатке зарождается большая искренняя любовь.

∆

«Я обманут моей унылой,

Переменчивой, злой судьбой».

Я ответила: «Милый, милый!

И я тоже. Умру с тобой…»

      На крыше было непривычно холодно. Ветер бил в лицо, но при этом будто обнимал, прижимая к себе. Будто разговаривал с Сережей, немного грубо, свистяще и с шипением, но это почему-то казалось ласковым. Разумовский чувствует холодные струи воздуха всем телом. Они прибирают насквозь, и от нахлынувших его воспоминаний становится совсем тоскливо. Он вспоминает разговор с Олегом перед армией и внутри что-то болезненно начинает хныкать. Вспоминает про сигареты, что лежат по привычке в штанах. Достает, закуривает, благо зажигалка тоже всегда с собой. Дым, также как и ветер, укутывает с головы до ног. Никотин проникает в легкие и выходит белыми струйками. Не то, чтобы успокаивает, но становиться легче, пусть и на долю процента.

∆

— Да ладно тебе, Сереж. Ну отслужу, потом по контракту пойду. Деньги заработаю, заживем с тобой хорошо. Все классно будет, что ты переживаешь — произносит Волков, ближе придвигаясь к Разумовскому, который лежит на диване уткнувшись лицом в подушку.       Действительно, чего же он переживает! Олег ведь всего лишь хочет уехать от него хрен пойми куда, на хрен пойми на сколько, непонятно зачем. Да, денег у них сейчас немного, но есть же другие варианты. Волков так не думает. А еще, видимо, не думает о том, что служить Родине и убивать людей это совершенно разные вещи. Поехать в это пекло, где каждый день взрываются гранаты, где постоянно слышна стрельба и крики, где творятся такие омерзительные вещи… Его Олег, такой добрый, пусть и серьезный на людях, хочет поехать туда, где убивают людей? В голове не укладывается. Да, пусть и ради блага хочет поехать, но оно того не стоит. Хотя все же самое страшное это даже не смерти и сражения там. Сережа знает, что расставание будет невыносимым. И ладно это было бы несколько месяцев, да даже полгода. Он вытерпел, на стенку бы каждый день от тоски лез, но дождался бы. Но несколько лет… Ни видеть его, ни обнимать, ни касаться столько времени, это же Ад еще более худший, чем творится на полях сражений. — Ну Серый, все хорошо будет. Я ж это для нас делаю — успокаивающе поглаживает по спине, Разумовский от этого чуть дергается. Хочется прочувствовать этот момент каждой клеточкой тела и запомнить его, потому что — Сережа уверен — Олег не изменит своего решения. И от этого в груди становится тяжело. — Для нас? Обо мне ты вообще не подумал? Я без тебя тут загнусь, кому я нужен вообще, кроме как тебе? Я не вынесу просто все это время, ты понимаешь, Олеж? — отрывается от подушки, смотрит заплаканным взглядом, а у Волкова сжимается все внутри. Ну вот как обычно, хочет как лучше, а получается, что ранит самого дорогого человека. — Да ты не заметишь, как эти годы пройдут — говорит, а у Сережи внутри дикий страх. Г о д ы. Резко садится на диване и зло смотрит на Олега. Не может он не злится сейчас. Тот глубоко вздыхает, подсаживается ближе, пытается обнять. Серый отпихивается, недовольно мычит, но Волков сильнее, поэтому все же заключает его в свои объятия.       Жмется, целуя куда-то в шею. У Сережи мурашки по коже, его тело просто не может не реагировать на Олега. Его хочется всегда и всего. А сейчас особенно. Руки Волкова блуждают по всему телу, сжимая бока, притягивая к себе еще ближе. Губы целуют открытую шею, оставляя багровые засосы, от чего Разумовский протяжно стонет и задыхается. Олега такое положение вещей радует. Укладывает его на кровать, стягивая такую мешающую сейчас футболку, губами тычется куда только попадет — выпирающие ключицы, худые плечи, тонкие руки, тяжело вздымающаяся грудь, плоский, чуть впалый, живот. Ласкает все тело Сережи, слушает его тихие вздохи, и сам непроизвольно начинает дышать тяжелее. Разумовский хватается за него, пытаясь удержаться в реальности, потому что каждый раз когда они занимаются любовью, сносит крышу, и это даже была не метафора. Голова кружится, воздух пропадает и с каждым новым поцелуем его тело все сильнее и сильнее дрожит. Возбуждение подкатывает с каждым новым касанием, а еще желание доставить Олегу такое же удовольствие. Если он и вправду скоро уедет, то такая возможность представится ему еще очень нескоро. А Сереже хотелось показать Волкову все свои чувства еще раз.       Все же оторвавшись от своего очень увлекательного занятия, Олег тянется ближе к лицу Сережи и целует в губы. Прямо как в первый раз, с нежностью, но уверенно и ласково. Руки все еще гуляют по телу, стараясь прижать как можно ближе. Они трутся друг об друга, между поцелуями отстраняются, прислоняясь лбами, тяжело дыша, иногда по-детски чмокаясь в губы. Каждое их занятие любовью пропитано диким желанием любить другого физически, делать приятно.

∆

      Смотрит на свои руки и только сейчас замечает на них перчатки. Обычные перчатки, черные, с облупившимися белыми минималистичными узорами, без пальцев. Подарок Олега на какой-то праздник, а может и просто, уже не помнит. «В них могут пальцы мерзнуть, но зато так теплее в телефон тыкать» — пояснил Волков. Сережа тогда не хотел перчатки носить из-за того, что в них на экран не получалось нормально попадать. С этим подарком в ту зиму он вообще не расставался. И сейчас глядя на мягкую ткань на руках, даже не помня как она на них оказалась, внутри что-то начало щемить. Воспоминания нахлынули, а взгляд вдруг уловил то, почему внутри было какое-то странное чувство. Он надел перчатку с левой руки на правую, и, соответственно, наоборот. Принт уже был сильно неузнаваем, но все же виднелся, давая понять, что Сережа и вправду что-то напутал. Решил не перенадевать. И так хорошо.       На крыше все еще ветер. С каждой секундой становится только холоднее, но это ощущается лишь потому, что руки, в которых уже дотлела сигарета начинают коченеть. Муссон все так завывает, Сережа слышит в этом звуке голоса, и непонятно — это кто-то снизу так громко кричит или это в его голове внутренний голос орет от боли. Сознание опять направлено непонятно куда. Он ходит по крыше туда-сюда, оглядывается, смотрит на красоты Питера. Огни уже зажглись и от этого так уютно становится. Город погружается во тьму, освещенный лишь своим собственным сиянием. Разумовский думает, что как же сейчас не хватает Волкова. Чтобы он просто подошел, обнял сзади и сказал, что все будет хорошо. Поцеловал бы в щеку и не отпускал. Глупые мечты разрушает громкий звук двери на крышу, что резко захлопывается. Видимо, он забыл ее закрыть, а бушующий ветер решил, что так будет лучше. Он разбивается о башню, будто умирает, бьется в конвульсиях, пытается показать всему миру, что вот он. Ему плохо. Шуршит деревьями, захлопывает двери, с шумом проносится по свету, оставляя от себя лишь ощущение холода и безнадеги. Люди кутаются от него, не хотят подпускать к себе. А он всего лишь хочет быть услышанным. Разумовский думает, что он такой же. Чувство внутри просыпается… будто он обманут судьбой самого начала. С детства у него не было родителей, ему постоянно твердили, что он урод, постоянно обижали, били. Олег, конечно, заступался и говорил обратное, но обида на жизнь все равно никуда не делась. Он ведь просто хотел жить спокойно, в любви, просто хотел быть рядом с Олегом, где-то в тихом месте, где ветер не буйный, не холодный, как здесь, а теплый и обжигающий. А Волков уехал. Судьба забрала у него смысл жизни и любовь. Волков уехал и теперь уже не вернется. Сережа чувствует себя преданным. Особенно когда получил письмо. Кажется, судьба совсем к нему не благосклонна. Она злая, переменчивая — вроде как, начинается просвет, а потом все редко погружается во тьму. Прямо как Питер, где-то в окраинах.

∆

«Это песня последней встречи.

Я взглянула на тёмный дом.

Только в спальне горели свечи

Равнодушно-жёлтым огнём.»

      Ветер треплет длинные рыжие волосы Разумовского, от чего кажется, будто он дерево, с которого вот-вот сорвутся разноцветные листья и улетят. Несмотря на то, что с виду он выглядит таким ярким и красочным внутри, у него идут серые дожди. Стоит на перроне, охраняя большую армейскую сумку, что лежит рядом, у ног. Сережа ждет когда Олег, которого по делам позвали будущие сослуживцы, вернется обратно.       Сережа рассматривает поезд. Обычный, ничем не примечательный российский поезд. Немножко раздолбанный, но покрашенный краской какого-то странно серого цвета. Он выглядел большим, таким здоровенным и даже страшным. Как будто огромный змей. Сейчас вдруг возьмет, да и заберет его Олега, и унесет за тридевять земель. От этого становится не по себе. Воздух прохладный. Люди ходят, суетятся, провожают родных, которые решили служить Родине. Кто-то плачет, кто-то обнимается, а Сережа стоит и ждет. Долго ждать, благо, не приходится, однако, все то время, что Волкова не было рядом, в Сереже нарастала паника.       Олег подбегает к Разумовскому, который был уже чернее тучи, обнимает со спины. Тот не ожидав этого, дергается, а потом сразу же расслабляется. Неважно, что люди ходят и что-то могут подумать. Главное сейчас побыть с Олегом, это такие важные мгновения, их просто необходимо прочувствовать кожей. Впечатать себе в память, потому что страшно забыть это ощущение тепла рядом с собой. Это нужно им обоим. Олег чмокает его куда-то в щеку, отчего Сережа тепло заулыбался, несмотря на не самое лучшее настроение. — Я так люблю тебя — шепчет, а потом добавляет — Возвращайся поскорее, пожалуйста.       Выступают слезы, которые преследуют его теперь буквально каждый день. А точнее ночь, и не его, а подушку, в которую он беззвучно рыдал, чтобы не разбудить Олега. Потому что сердце не выдержит такого. Он был с Волковым практически всю свою жизнь, они не расставались больше, чем на неделю, максимум две, а тут годы… Боже, как теперь существовать без него. Олег улыбается в ответ, трется своей щекой о щеку рядом и опять целует. — Обязательно приеду, при первой же возможности, Сереж.       Поезд гудит, голос на станции объявляет, что посадка скоро закончится и через пару минут состав уже тронется. У Разумовского в голове это звучит как какой-то приговор. Он разворачивается в объятьях Олега и целует в губы, жадно цепляясь за него, пытаясь растянуть поцелуй, с отчаянием прижимаясь к нему. Олег отвечает, нежно поглаживает его по спине, по волосам, зарывается рукой в них… А потом мягко отстраняется. — Мне пора — с грустью произносит он.       У Сережи слезы капают сами, он их даже не сдерживает, закусывает губу до боли, лишь бы не начать кричать. Глаза щиплет, нос тоже. Всхлипывает и последний раз быстро прижимается к Олегу. Тот крепко обнимает его, а потом устраняется, берет сумку и бежит в вагон, чтобы случайно не поддаться желания и не послать эту армию к чертям, потому то вид плачущего Сережи это слишком. В конце лишь машет ему рукой. Разумовский смахивает слезы с лица и машет в ответ.

∆

      Подходит к самому краю и смотрит вниз. Там дорога и ледяной асфальт. Непонятно под каким порывом Разумовский решается сесть на край крыши, свесив ноги. Внутренний голос почему-то начинает читать какие-то стихи. Это вроде Ахматова. Сереже нравится. Он не помнит и половины слов, но одну строчку, которая сейчас так въелась ему в мозг, все же вспоминает четко. Смотрит на темные дома, в спальнях которых мерцают желтые огни. Свет теплый, но почему-то, кажется, что он горит слишком равнодушно. Сережа откидывает голову назад и смотрит в небо. Там — тоже равнодушные — звезды. Тоже горят бледно-желтым сиянием, но не выражают ничего. Думать не хочется совершенно. В голове все те же строчки из стихов, про «и я тоже умру с тобой», которые почему-то так подходят сейчас под всю это ситуацию. Думает, что терять, наверное, нечего. Болтает ногами, которые уже знатно замерзли. Прокручивает моменты из жизни, как кинопленку. Опять достает пачку. Закуривает, понимая, что это последняя сигарета. Это выглядит как-то иронично-символично. Думает выкинуть упаковку вниз, но потом останавливается. Никому от этого легче не будет. Докуривает быстро. Привычные минут пять, за которые она обычно тлеет, либо пролетают слишком незаметно, либо сигарета просто быстро заканчивается. Бычок тушит рядом с собой, кидает куда-то на крышу. Вдыхая свежий воздух. Сознание чуть плывет из-за никотина и, наверно, так и должно быть. Он уже почти отталкивается от места, на котором сидит, готовясь упасть в бездну, вместе с ветром… Как вдруг чувствует тепло сзади, а потом чьи-то до боли знакомые руки обнимают его, крепко прижимая к себе.