Здесь обитают драконы

Дождь барабанил по гладкому камню, белым шумом отдаваясь в сознании. Он то ослабевал так, что казалось, будто уже взошло солнце, то накатывал новой волной, ещё сильнее прошлой, давя на слишком чувствительные для обычного человека уши. Настолько, что приходилось прижимать руки лапы? к голове, раздраженно щурясь от мигрени, плавящей мозги. Седьмая конечность беспокойно сметала пыль, вздымала и, в конце-концов, докапывалась до серебристо-серого, матово блестящего валуна, продолжая шататься туда-сюда, точно та свисающая лабуда на настенных часах. Дико хотелось спать. Настолько, что глаза поневоле слипались, а расфокусированный взгляд терял изображение реальности. Настолько, что она была готова забыть о ливне, колотящем не хуже соседей с перфоратором в воскресное утро, расслабить своё чужое тело и наконец увидеть сны, что слаще мёда. Да только знает эта душа бренная, что в сиём царстве благом не ждёт её ничего, кроме вечно повторяющегося сна, несущего страх, отчаяние и смерть. Шум изменился. Он стал другим, и льющий дождь было притих под чем-то совсем иным. Она навострила уши, а все мышцы напряглись словно по команде. Приподнявшись, ступил ящер на холодный камень, еле шурша чешуёй. Она знала — зрачки её тоньше иглы, а глаза ярким огнём светились во мраке пещерном. Повинуясь неведомому доселе инстинкту, она припала к земле, прижав то, что называла ушами, к загривку. Хвост, что вздымал пыль, распахнул свои жабры, — как их там? — представляясь в размерах гораздо больших, чем есть на самом деле. Снежно-белый тигровый узор на краях горело-палевого оттенка будто светился в полутьме, точь-в-точь как златые глаза, в коих страх застыл животный. Чёткое ощущение близлежащей опасности никак не отступало, а лишь усиливалось, нарастало с новой силой, точно ливень после очередного затишья. Дождь глушил все запахи, оставляя только мокрую сырость в воздухе и холодок на камнях, и только странных шорох помогал хоть на миг представить, откуда исходит опасность. Звук становился всё ближе, и всё отчётливее можно было расслышать другие. Это был скрежет когтей, цокот железных вставок в сумках, что остался в памяти ещё с дней давно минувших, и гомон непрерывный. Это насторожило её. Подняв продолговатую морду, сверху более напоминающую округлую лепёшку, она втянула носом влажный воздух, и ей таки удалось разобрать ту мимолётную искру, пронёсшуюся в обонянии. Глаза округлились, а зрачки расширились в отнюдь не добром жесте. Люди. Одни ли они? Нет. Опасны ли они? Конечно. Могут ли они навредить или даже убить? Беспрекословно. Хотят ли они этого?.. Она не знала ответа. За столько лет, столько прожитых лет она понимала, что люди — это зло, опасность, приносящая с собой смерть и кровь, оставляя лишь тела гниющие, что пахнут хуже дохлой рыбы, пролежавшей в грязи изрядное время. И навряд ли в этот раз она ошибётся. Уж лучше спрятаться в комок с зияющими златыми глазами, выставив когти острые, оголив клыки в животном оскале, защищая всё ценное, всё своё, чем потом навзрыд плакаться о потерянном. Это был урок, который она запомнила на всю свою прошедшую жизнь, но так и не забыла в следующей, как бы далеко она не отдалялась от своей натуры, своего призвания. Как бы она не отдалялась от своего человеческого «я». Испуганного, запуганного, забившегося в угол и молящего о пощаде; с засевшей в хрупкой голове мысли, что в следующей жизни ей точно повезёт. Как оказалось позже, нет, не повезёт. Она всё так же билась в истериках, слыша малейший, еле уловимый обычным ухом шорох, пряталась от любого, кого считала опасным и прижималась к полу каждый раз, когда гомон до боли знакомого языка доставал до ушных наростов, не в силах пошевелиться от страха неумолимого. Чешуя матово блестела, когда не дрожащими движениями тело само подалось назад, тут же одернувшись, хищно сщурившись. Нельзя идти назад. Если она отстранится, прижмется к холодном камню, как делала обычно, как делала всегда, они прижмут её, в этой самой черствой, мокрой, давно заплесневелой пещере. Вонзят свои острые ножи и копья, что будут едкой болью резать продолговатые ручьи кровавые на теле её гладком, упиваясь её стонами жалобными, радуясь тому, как она медленно оседает на булыжник, не в силах стоять далее. Нежеланные мысли точно той же болью врезались в сознание, а изображения, налитые алым, не выходили из него же. Травящие разум, они оседали где-то на груди, не давая сделать вдох полноценный, доставляя страдания ещё бóльшие. Не оставляя даже выбор самый банальный, простой и безвыходный, давая только и слышать, что тот самый ненавистный топот становится лишь ближе — лишь легче его было услышать, учуять своим драконьим носом. Дыхание участилось. Не хотелось ей, чтобы грëзы эти стали явью, чтобы осела она на булыжник, мокрый от крови её собственной. Разум понимал, что нужно двигаться, что стоять в страхе нельзя более, но тело предательски застывало, когда собственный пульс толчками бил по вискам. Люди были близко настолько, что она могла без труда разобрать их речь весёлую. Глаза хаотично глазели на слабые лучи света, просачивающиеся из выхода из обители её, которые источало скрытое на тучами светило. Вдох рваный, резкий. И такой же резкий рывок. Сию секунду, либо никогда более. Тело, своим же сознанием гонимое, бежало прочь. Когти оставляли слабые следы на камне, шурша и скрепя еле слышно. Свет, свет был всë ближе, словно вход в царство святое, полное радости и блаженства. И не волновали душу более ни звуки, ни люди их издающие. Не столь много, самую малость пройти, пробежать в импульсе осталось — и вот, раскрываются против воли собственные крылья. Цепляются когти за выступ обрыва, задними лапами себе помогая и крыльями трепыхая беспомощно. Запрыгивает ящер, мнет лапами траву от влаги мягкую, и оборачивается мигом, рыча угрожающе, скалясь по-звериному. Люди замерли в удивлении, и не увидела она ужаса иль гнева в глазах их. И были близ них драконы размеров и цветов разнообразных, да не выглядели они страждущими, будто шли бок-о-бок по доброе воле. Но не желала душа бренная идти с ними — лишь одно было у неё на уме, одно слово билось о стенки черепа еë. Бежать. И бежала она. Замешкавшись на секунды, повернулась назад и ушла прочь. Не слышала она ни погони, ни криков. Не слышала так же, как и протяжный рык ящера ей подобного, чья чешуя была темнее ночи, а глаза подобны двум изумрудам. Скрылись эти звуки за собственным дыханием и беспорядочно бьющимся о стволы деревьев хвостом израненном.