гончие псы

за голову атсуму мии назначена невообразимая награда. он прячется глубже в тоннели мироздания, теряет остатки рассудка в складках тёмной материи и с разбегу ныряет в чёрные дыры. путь указывают старушки-путеводные звёзды и кряхтящий ветер — и атсуму мия следует их указаниям, прямо как алиса за белым кроликом. атсуму мия растёт под сказки о рыцарях и драконах, и ему нравится находить себя где-то между ними, пока ещё оруженосца санчо панса, который метит высоко; выше, чем дон кихот когда-либо себе представлял. атсуму мие нравятся драконы, потому что выше драконов — только синее-синее небо, за которым он уже бывал. мама баюкает лоскутным одеялом, сотканным из народного фольклора и международного стандарта, и атсуму мия засыпает на её руках, как звёзды на ладонях полумесяца. мама говорит, что его ждёт великое будущее, и атсуму грезятся межпланетные странствия, метагалактики. а потом атсуму мия вырастает. гематомы на его коленках не расцветают крабовитыми туманностями, а родинки не складываются в скопления звёзд, и он пишет в твиттере, что это разочарование всей его жизни номер два, потому что номер один — его брат-близнец. и он врёт в обоих случаях. сакуса смотрит на него с подозрением, если вообще смотрит из-под своих ресниц, держащих взаперти его тёмный взгляд. атсуму смотрит на всё с улыбкой и долей скепсиса, если вообще может поднять взгляд куда-то выше съёма своих атакующих. и они в своей непохожести так похожи, что атсуму даже тошно, потому что видеть в другом то, что стремишься скрыть в себе, сродни детской глупой дразнилке. они не говорят об этом, но потом случается весна, и атсуму не может сидеть в номере во время выездных матчей, потому что небо блестит жемчужной пеной, оставляет на лице солёные дорожки прибоя. и когда взглядом мириад звёзд почву выбивает из-под шатающихся ног, атсуму мия находит себя в катарсисе, а после — в переполненных чувствах. мир — крошечная точка в пространстве. в размерах вселенной, с точки зрения звёзд — мелочь, пылинка на тёмном пиджаке. у атсуму болит грудь, потому что кислород давит холодным острым кнутом, то связывает, то распирает лёгкие изнутри. мия атсуму помнит свое детство. мия атсуму помнит каждый шаг в старшей инаризаки и каждый шаг после. помнит каждое данное слово, каждую оформленную мечту, яркую, как падающая звезда, дымящуюся где-то в глубине нервных окончаний, не дающую себя забыть. мия атсуму смотрит на дубхе, и немое одиночество выскребается из углов его конечностей, пока он обнимает бескрайнее небо разбегающимися глазами, как обнимаются разлученные надолго любовники. у созвездия гиады в глазах отражается сакуса киёми, и атсуму не сразу понимает, что реальность перевернулась песочными часами. атсуму нужно время, чтобы проснуться, различить сон и реальность, и сакуса молчит и смотрит на него, сонно хмурясь, и что-то чувствуется в этом родное. — ты шатался от холода. я вышел проверить. у сакусы на лбу — гончие псы. атсуму ведёт пальцами от сердца карла до хары, соединяя их невидимой чертой, и сакуса чуть морщит лоб, путая нужный квадрант их местонахождения, но не меняет расстояния световых лет между их телами. атсуму рассказывает ему легенду про волопаса, показывает большую медведицу на небе и от неё гончих вместе с волосами вероники. сакуса поддерживает его за локоть, потому что атсуму задирает голову так, что огибает весь земной шар своим взглядом. сакуса не знает, почему слушает. атсуму не знает, почему не прячется.