Городской волчонок

Дорога, на которую они свернули добрых три часа назад, не представляет собой ничего, кроме рытвин, ухабов и огромных луж, оставленных ночным дождем, которые при всем своем желании не успели бы высохнуть даже за неделю, чего уж говорить о неполном дне: солнце только-только начинало клониться к западу от горизонта. Июнь в этом году оказался богатым на ливни и грозы, но сегодня денек был на редкость ясным – ни одного облачка не наблюдалось на небе – чего было не сказать об обстановке, царящей в салоне автомобиля, что уверенно преодолевал милю за милей по какой-то мало кому ведомой глуши. Но так и было задумано еще древними предками: поселение оборотней не могло оказаться обнаружено простым человеком, потому в свое время волки ушли так далеко, чтобы ни одна живая душа, какой знать об их существовании не положено, ни за что и никогда не прознала. В мире технологий, конечно, поддерживать тайны сверхъестественного мира непросто… было бы, не заключи волки еще в пятидесятые перемирие с магами. Те за снабжение их некоторыми видами редких трав иной раз готовы были маму свою продать, а уж укрыть небольшую деревушку волков-перевертышей магией невидимости – раз плюнуть. И теперь только тот, в ком струилась волчья кровь, способен был отыскать и увидеть спрятанное в лесах поселение. Юнги как раз был из таких. Омега уверенно вел машину, умудряясь делать это так, что та даже не буксовала и не тряслась, будто шестым чувством мог предвидеть все неровности на своем пути. Его белоснежные волосы от ветра, что врывался внутрь из приоткрытого окна, давно послали к черту укладку и превратились в белый ужас, но попытки исправить это не предпринимались ни самим Юнги, ни его ехавшим рядом на переднем сидении мужем. Хосок в данной ситуации откровенно считал себя жертвой. Даже альфья натура сегодня предпочла в нем захлопнуть свою варежку нахрен и поджать хвост. А все потому, что его милая пара в гневе… оставалась очень милой, конечно же, но очень пугала. И не без основания, знаете ли… И если с одним своим любимым мужем Хосок после двух десятков лет совместной жизни еще и мог как-нибудь справиться, то, когда уравнение начинало включать в себя еще одну переменную, то все, тогда уже приходил просто полнейший, простите, пиздец. Переменная эта носила красивое имя Чимин, являлась омегой девятнадцати лет отроду и была их горячо-любимым сыночком, унаследовавшим песчаный окрас от отца… и «ангельский» характер от папочки. На счастье всего мира, Чон Чимин родился оборотнем, а не магом, иначе от испускаемой им ауры сегодня уже успела бы случиться парочка апокалипсисов. А так все, что он мог – это проминать задницей заднее сидение родительского внедорожника и бросать на старших через зеркало заднего вида взгляды, полные ущемленного достоинства. А все потому, что на эти летние каникулы его, привыкшего к городскому комфорту, роскоши… да хотя бы к доступу в интернет! – везут к дедушкам… - Тебя там не укачивает, Золотце? – повернулся к сыну Хосок, в силу своего мягкого характера не смогший и дальше выносить давящую атмосферу, созданную его горячо любимым семейством. Ответом ему послужили две щелочки, в какие превратились презрительно-сощуренные золотистые глаза, и тихое шипение. - Помнится, я волчонка рожал, а не кота, - Юнги цокнул языком, не отводя взгляд от дороги. – Хосок, передай своему сыну, что если не прекратит строить из себя мученика, оставшуюся часть пути проведет на своих четырех, несясь вслед за машиной. - Ну хватит, Юн-и, это уже слишком, - предпринял Хосок уже вторую попытку, решая зайти теперь с другой стороны. - Слишком было заваливать вторую сессию подряд! – рявкнули ему в ответ, и на этот раз Юнги не сдержался – зыркнул на сына своим фирменным взглядом карателя, прежде чем снова заговорить: - Мы для него все: телефоны, макбуки, планшеты, машину на совершеннолетие, квартиру – на окончание школы! А он? А ОН?! – С губ омеги слетает волчье рычание. – Думает, совершеннолетним стал и самостоятельным? Ну хорошо, раз взрослым человеком себя уже считает, значит, пора становиться еще и настоящим волком. Чимину на своем заднем сидении оставалось только закатить глаза повыше, но так, чтобы папа этого не заметил, иначе с него не убудет – правда даст пинка и заставит бежать за машиной, как какую-то собаку сутулую. А Чимин так не может, он цивилизованный и обращается разве что в полнолуние, да и то только потому, что заставляют родители. В тонусе нужно ведь держать не только себя, но и своего волка, а то ведь никакой уважающий себя альфа на него не посмотрит! Альфы, между прочим, смотрели и еще как: Чимин, знаете ли, не мышь серая, и многим омегам даст фору. Только вот родители за альф всяких там людишек не считали ни разу, хоть и предпочитали жить в городе. А в зятья им подавай настоящего альфу-оборотня, раскатали губу… Где он вообще такого встретит, в Сеуле-то! Городских волков не то что в Корее, во всем мире по пальцам можно было пересчитать – по крайней мере, именно так считала королева драмы, которая в омеге росла с самого его рождения. Драмы с каждым годом все больше прибавлялось, потому что Чимин рос, гормоны кипели, а у него в его полные девятнадцать ни первого поцелуя еще, ни секса, ни даже свиданий! Чуткий нюх оборотней мог уловить посторонний запах на любимом сыне даже через человеческие подавители – это пришлось Чимину осознать еще в шестнадцать на своем горьком опыте… Несправедливо! Все это не-спра-вед-ли-воооо! Чимин что ли виноват, что родился гребаным волком? В чем вообще у этого плюсы, хоть один ему назовите, чтоб он успокоился! Ни одного нет, ни одного! Подумаешь, регенерация, подумаешь, сверхъестественные слух и обоняние, подумаешь, сила… Чимин, может, хочет быть слабой омежкой, которая из-за сломанного ногтя ревет в три ручья, а не оборотнем, черт возьми, который в свои пять в детском садике поднял над головой стул с сидящим на том ребенком, потому что под него закатился любимый мячик. Мда… родителям было потом очень сложно объяснить ему, почему так больше делать не стоит. Путь их после нескольких часов езды наконец-то уперся в непроходимый лес. - Вываливаемся, - скомандовал старший омега, уже открывая дверь со своей стороны и бодро спрыгивая на землю из высокого автомобиля. – Дальше своим ходом. А то шумом только заставим волноваться тех, кто сейчас патрулирует границы. - А своим появлением как будто не заставим, - пробурчал Чимин, отходя за машину, чтобы не раздеваться на глазах у родителей. - Ты же предупредил своих, Юн-и? – на всякий случай спросил Хосок у своей пары. Все-таки, отправить сына на лето в стаю было решением весьма спонтанным и сгоряча принятым буквально вчерашним вечером. - Еще бы, - Юнги хмыкнул, стягивая с себя джинсы, - папа меня через трубку чуть не оглушил – соскучился по любимому внучку, который, почему-то, так долго их уже не навещает и даже не звонит! А они ведь не молодеют! Чимин просто решил игнорировать, от греха, как говорится, подальше, и, раздевшись полностью, сразу перекинулся в волка. Было больно, кости протестующе ныли, из-за редких обращений утратив пластичность, но омега уже давно к такому привык, так что быстро оклемался, подходя к родителям, которые тоже успели перекинуться. Вместе семейство бодро затрусило в лес змейкой, во главе ее шел Юнги. Омега родился и вырос в стае вместе с родителями, но, когда настало время, на традиционной лунной охоте выбрал себе в пару чужака. Альфу из рода песчаных волков. Хосок был старше на пару лет и уже тогда подумывал перебраться в город, но сначала хотел найти себе пару. Парой ему, такому спокойному, доброму и уступчивому, стал строптивый и вспыльчивый Юнги, родители которого не стали против такого союза и отпустили омегу со второй половинкой на все четыре стороны, получив от того обещание навещать и всегда оставаться на связи (и вся стая в ту ночь вздохнула спокойно). Хосок и Юнги, хоть и были до неприличия разными, все равно очень сильно друг друга любили, и от их глубокой любви в итоге появился Чимин. Ген белоснежного оборотня Юнги оказался рецессивным, поэтому сыну не досталось ни белой шерсти старшего омеги, ни его пронизывающе-голубых глаз. Хосок недаром называл сына Золотцем: шерсть его, как и волосы в человеческом обличье, были золотистыми, как у отца, а глаза казались подстать теплым топазам, блестящим на солнце. Даже запах у омеги навевал мысли о золоте и солнечных лучах – пахло от него медом. Но не той приторной цветочной бурдой, какая обычно продавалась в супермаркетах, а тем, который в свои соты в самой глуши собирают дикие пчелы. Все оборотни имели сложные, природные запахи, в отличие от людей, что обычно пахли на порядок слабее. Чтобы не растягивать пеший путь надолго, Юнги решил побежать, и остальные за ним послушно ускорились. Пусть и не признавался, бегать Чимин очень любил, и потому на этот раз не капризничал, а перебирал лапами, держа перед глазами хвост родного отца, что бежал чуть впереди. Нежные волчьи уши крутились из стороны в сторону, ловя непривычные звуки дикого леса, нос чувствовал запахи, которых в городе никогда не встретишь. В отличие от родителей, которые старались в каждый свой отпуск навещать дедушек, Чимин в общине не был еще с детства, когда был сопливым волчонком, едва умеющим считать до десяти. Ему, вроде, там нравилось… а потом как будто переклинило, и возвращаться в лес он однажды не захотел ни в какую, зато захотел на экскурсию в Западную Европу. И поехал. Нет, ну а почему не поехать, если финансы позволяют? С тех пор в жизни его был только город. Родители грешили на переходный возраст и были, наверное, даже в чем-то правы. Чем глубже они заходили в лес, тем отчетливей становилось присутствие в нем волков. Пару раз они пересекли патрульные тропы, по которым обычно альфы-воины вели охрану границ. Что-то рядом с Чимином треснуло – будто ветка сломалась под тяжестью чьей-то лапы. Омега повернул голову на звук, но увидеть смог только, как белая волчья шкура мелькнула среди густой листвы кустарников и тут же скрылась. Юнги впереди заворчал, видимо, тоже заметивший компанию. Поселение замаячило впереди уже скоро. Сначала это были нежилые строения, что служили для хранения всякого разного, там же рядом располагался и птичник, где Чимин смог увидеть гуляющих кур, индюшек и уток. Дальше семья двинулась уже пешим шагом, чтобы несильно привлекать к себе внимание. Широкая дорога, по которой вполне мог проехать автомобиль, вела прямиком вглубь общины, давая ответвления к тропам поменьше, образующим улицы, на которых стояли дома оборотней, сделанные из дерева и природного камня, будто о кирпичах в их время тут никто и не слышал. Но они шли дальше, никуда не сворачивая, прямиком в самое сердце стаи. Там пустое пространство неожиданно становилось просторней, образуя собой широкую площадь, которая вместить смогла бы, наверное, целых десять таких стай, что обитала здесь. Будто служа своеобразным барьером, площадь в кольцо брал лесной родник, через который было перекинуто множество мостиков, что поросли густым зеленым мхом и небольшими лесными цветами. В центре площади рос огромный дуб, его крона закрывала своей тенью большую половину площади, и под тенью этой резвились дети – и в человечьем обличье, и в волчьем, им друг с другом все равно было весело. Омеги, стиравшие белье в ручье, время от времени ругались на них, когда малышня мешала им заниматься работой, но разве тех просто так остановишь? Все это было Чимину смутно знакомо: и дорога, и домики, здесь стоящие плотнее, чем на окраинах, и полукругом, и смех играющих детей… когда-то и он играл среди них. Всем в диковинку были его желтые, как солома, волосы, и их каждый стремился потрогать… Рядом с площадью возвышался холм, а на нем стоял дом, принадлежащий семье вожака. К нему вела отдельная дорожка, сделанная из плоских камней, и сам дом был побольше, чем всякий другой, здесь стоящий, хоть семья у вожака была по волчьим меркам совсем небольшая – он, его омега-супруг Минхо и два сына, старший из которых готовился стать будущим предводителем стаи, а младший – его правой рукой и главным воином-защитником согласно древнему закону. Чуть поодаль дома вожака стоял дом, принадлежащий лекарю – туда-то Юнги и вел свою семью, потому что лекарем как раз был его папа. Родители, будто чувствуя их приближение, показались на пороге и заспешили к сыну, чтобы тут же обнять того, все еще находящегося в волчьем теле, за шею. - Юнги-я, как же давно мы не виделись, как же я скучал по тебе, моя крошка, - причитал престарелый омега, приглаживая белый мех сына. – Так-так, и где же мой любимый внук? «Ну вот, началось в колхозе утро…», - подумал Чимин, тихо скуля, когда почувствовал на себе руки дедушки, которые только с виду были обманчиво хрупкие, а на самом же деле заставили молодого волка плюхнуться прямо на мягкое место и наклонить свою голову, чтобы его смогли потрепать за уши. - Совсем позабыл про нас, экий негодник! Раньше отсюда его обратно в город было не вытащить, а как стал старше, так в стаю ни ногой! – Пришлось лизнуть дедушку пару раз в щеку ради приличия… и что уж тут душой кривить, Чимин по дедушкам сам скучал, он же не сволочь последняя, и стыдно немножечко стало. – Ладно, что на пороге стоять, проходите. А то сейчас полную деревню зевак возле дома соберем. - Папа, вы предупредили Джебома, что в его стае будет временное пополнение? – спросил Юнги, когда все трое путников уже обратились в людей и переоделись. Хорошо, что у Юнги здесь остались его старые вещи – им с Чимином они были в самый раз, а вот Хосоку пришлось позаимствовать кое-что у Намгёна, отца семейства. - Джебома сейчас тут нет, за него старший сын. Но я оповестил Минхо. Он был очень рад этой новости, он Чимина любил, когда тот приезжал маленьким. Вечно, когда мы собираемся, вспоминает про то, как паршивец носился по их коридорам с голой задницей, капризничал и не хотел одеваться после обращений волчонком. При их двух сыновьях-альфах-то! - Ну д-е-е-е-да! – завыл омега, рукой прикрывая глаза для пущей драматичности. - Ну а я что ли тебе виноват? – фыркнул Ухён, суетясь у обеденного стола, на котором расставлял разные котелки и тарелки. В комнате, служившей столовой и кухней, вкусно пахло жареным мясом и супом из грибов. – Но спуску ты этим двум сорванцам не давал, сразу видно наша кровь, а, Юнги-я? - Ну а чья ж еще, - бурчит папа, который к Чимину успел немного оттаять. Ругались они благодаря своим взрывным характерам постоянно, но оба были довольно отходчивы. Чимин тоже благодаря наплыву легкой ностальгии по далекому детству притих и решил выйти ненадолго во двор, посмотреть, что за минувшие годы тут изменилось. А Юнги тем временем подошел к папе поближе и, голос понизив, осторожно спросил: - Почему нет Джебома? Снова проблемы с охотниками? - Они на этот раз очень близко подобрались, - прошелестел старший омега, боясь, что кто-то кроме сына это может услышать. Минхо ему самому и так рассказал эту информацию по секрету, попросив держать в тайне. Но утаить от Юнги подобное он не мог по веским и лишь им двоим известным причинам. – Пять человек видели на подъезде в аэропорту Инчхон. Предупреди своего… друга, чтобы не высовывался. Да и вам бы с Хосоком не помешало переждать где-нибудь в другом месте, время для возвращения в Сеул уж слишком опасное! - Ты знаешь – они не нас ищут, - покачал головой Юнги. – Но в Сеул мы не вернемся. Хотим вдвоем с Хосоком полететь на две недели в Милан, там сейчас хорошо… - Ну и славно, - улыбнулся Ухён. – И чтоб без второго внука мне не возвращались! - Да какой еще второй внук… папа! - Ну не просто же так вам только вдвоем лететь, чего разорался? Чимин большой уже, нам с твоим отцом давно нянчить некого. - Ну, это причина, конечно, веская…

***

Чимину казалось, что все вокруг тут на него пялятся. Даже чертовы белки и дятлы, сидящие на сосновых стволах. Омега как будто бы сам чувствовал, как, должно быть, сильно от него пахнет городом, а значит, пахнет чужаком. Ему стало вдруг так одиноко, что будь он в шкуре волка сейчас, в эту же секунду завыл бы. А так – человеком продолжал медленно брести вперед, шаркая пятками старых папиных кроссовок и в кулачках сжимая ткань легкой футболки. Время было вечернее, но летнее солнце на закат еще не собиралось и слепило глаза, пробиваясь сквозь древесные кроны. Кажется, Чимин тут еще и загорит к чертовой матери, вернется в Сеул не корейцем, а африканцем каким-нибудь… Он не стал идти к площади, потому что там всегда было народу больше, чем где-либо еще в поселении, особенно вечером, когда все после работы стекались туда, чтобы отдохнуть и перекинуться последними новостями. Вместо этого омега завернул за дом и, отыскав там старую и почти заросшую тропинку, зашагал по ней. Уж что-что, а свое тайное место он хорошо помнил. Тайным местом была небольшая поляна с высокой травой. Плотной стеной ее окружали заросли сирени, которая в этот период как раз еще цвела, и Чимин против воли улыбнулся, видя знакомые нежно-лиловые соцветия. Из-за этого места он сирень любил больше всех других цветов, и ее запах всегда успокаивал. В детстве казалось, что трава на поляне была такая высоченная, что доставала своими побегами до самого неба. На деле же сейчас самые длинные стебли омеге едва доходили до колен. Он дошел до середины поляны и, недолго думая, лег прямо на траву, раскинув в разные стороны руки и ноги. Прямо как раньше. Не хватает, разве что, только… Слух уловил странное шуршание совсем рядом с ним, и Чимин тут же сел, пытаясь сквозь траву понять, кто его потревожил, но трава, когда он сидел, была слишком высокая. - Кто здесь? – вдруг раздалось грубым голосом, говорящий был чем-то явно раздражен. Впрочем, Чимин из-за того, что его тут потревожили, раздражен был не меньше. - А кто спрашивает? – рявкнул омега в ответ, хмуро сводя брови на переносице. - Тот, кому принадлежит это место, - прорычали ему в ответ. - Это с каких же пор в общине земля перестала быть общей?! Не очень грациозно, но Чимин поднялся на ноги и взглянул в ту сторону, откуда слышался голос. Уходить с поляны он не собирался, тем более из-за какого-то невоспитанного щенка!.. Из зарослей сирени на него тем временем уставился широкоплечий и высокий, как шкаф, альфа. Волосы его, как и у всех оборотней в стае, были белоснежными, отливающими серебром, а сощуренные голубые глаза холодно мерцали, будто стремились заморозить причину своего недовольства. Он был обнаженным по пояс, и можно было заметить, как красиво перекатываются мышцы под смуглой кожей, обласканной солнцем. - Ты еще кто такой? – альфа стал еще напряженней, чем до этого был. – Назови себя немедленно! - А то что? – хмыкнул не особо впечатленный Чимин. – Пожалуешься папочке? Ты кем себя возомнил вообще, чтобы стоять тут и мне приказывать? Еще и в моем месте. - В твоем месте? – альфа усмехнулся и вдруг зашагал через всю поляну прямо к нему. – Что-то ты мне уже надоел, омега… - Руки попрошу держать при себе, - Чимин зашипел, уворачиваясь от чужой грабли, которая, кажется, собиралась, особо не церемонясь, схватить его за шиворот. – Ведешь себя, как дикарь! Совсем такта нет! – И Чимин сам не знает, как так вообще вышло, что он извернулся и коленом заехал своему обидчику прямо по причинному месту, того заставляя смешно выпучить глаза и от боли слегка присогнуться, рыча сквозь зубы ругательства. Он на самом деле противник насилия, честно! По этой же причине следующее, что он делает буквально секунду спустя – припускает наутек, оставляя альфу одного на поляне и очень смело сверкая пятками. - Ты где пропадал? Все уже остыть успело, - сетует Намгён, дедушка-альфа, когда замечает Чимина в дверях. – Откуда бежал, что так запыхался? - Да так, просто, - бормочет омега, шумно плюхаясь на пустой стул и тут же от нервов набивая полные щеки еды. - Ешь медленно, - тут же недовольно замечает Юнги, проводя ладонью по встрепанным волосам сына. - Ничего-ничего, пусть жует, - возражает дедушка. – Посмотри, что вы с ребенком сделали – стал кожа да кости! Раньше был крепким, а сейчас что? Не внук, а скелет! Чимин с трудом проглатывает все, что было у него за щеками. Да уж, все он помнит – в детстве он был той еще неваляшкой. Пухлым, прям как тюлень, но в подростковые годы, к счастью, вытянулся, и теперь за собой очень придирчиво следит и лишнего себе не позволяет. А сейчас – это, наверное, все свежий воздух… и тот идиот невоспитанный, который решил заграбастать его поляну. Ага, как же! Кто первым встал, того и тапки! Чимин в детстве в свое место только одного человека пускал, а всякие дикари там вообще никуда не вписываются. Еще всю траву там ему потопчет… - Может, на сегодня останетесь и отложите возвращение до утра? – предлагает Ухён, с надеждой смотря на сына и зятя, что сидят напротив. – Вы устали с дороги, а вечером у нас праздник – летнее солнцестояние. Сынок, ты его когда-то любил, помнишь? - У нас утренний рейс завтра, пап, - виновато вздыхает Юнги. – Но как приедем за Чимином, останемся на неделю, обещаю. Старший омега вздыхает, но не спорит. Он рад и тому, что ему наконец привезли внука, с которым несколько лет уже не виделся. Стариковское сердце по мальчишке болело, за такого не волноваться – грех. Чимин красивый вырос, сильный и с твердым внутренним стержнем, такому нужен альфа, чтоб был под стать. - А ты, Чимин, к празднику будь добр подготовиться, - настоятельно говорит ему дедушка, расплываясь в хитрой улыбке. – У папы твоего где-то были красивые белые одежды. Юнги-я, помнишь, которые с вышивкой? И наденешь мои золотые серьги, я их все равно не ношу уже лет пятнадцать. - Это еще зачем? – омега хмурится в непонятках. - Па-а-а-ап, - тянет предупреждающе Юнги. - Не папкай, - Ухён деловито от него отмахивается. – Или ты до старости собрался его в гнезде своем держать? - При чем тут гнездо вообще?! – Чимин даже аппетит весь потерял от того, что не понимает, о чем вокруг него все говорят. Но ловит на себе такой же, как и у него, растерянный взгляд отца, и от этого немного легчает. - Говорят, что в ночь, что следует за летним солнцестоянием, если учуешь запах своей судьбы, тут же поймешь, что перед тобой твой суженый, - улыбка все еще не спадает с губ дедушки, а вот Чимин вздрагивает и теперь все понимает. Снова ему хочется выть, пусть на солнце даже – без разницы! Кажется, дедушка решил, пользуясь подвернувшимся случаем, его тут сосватать. - Чушь все это, - фыркает папа. – Я сколько этих праздников за свою жизнь пережил, и все без толку. - Потому что твоя судьба ни на одном из этих праздников не присутствовала, балбес. Хосок сидит, сияя поярче рождественской елки, слыша, как речь заходит о нем. Юнги вскидывает на него недовольный взгляд. - Не отсвечивай мне тут, судьба, блин. У тебя сына хотят из семьи увести, а ты во все тридцать два сидишь лыбишься. - Пап, ну хватит уже об этом, - ноет Чимин. Ему это все вообще ой как не нравится. Бунтарская сторона все еще никак не успокоится и не простит родителям дурацкий ультиматум про зятя-оборотня. Не то что бы ему хоть один человечишка за всю его недолгую приглянулся, но он мог бы хотя бы попробовать что-нибудь, а то ходит в свои девятнадцать зеленым, нецелованным девственником! Позор какой! – Не хочу я ни судьбу, ни замуж, ничего не хочу! - Что, даже обратно в город не хочешь? – спрашивает ехидно Юнги и затем, не дав сыну ответить, хлопает в ладоши и припечатывает: - вот и ладушки! У Чимина нет слов, он уже даже возмущаться не может, просто сидит красный от злости, как рак, и играет в гляделки с родителями. Ни слова им больше не скажет и ныть прекратит. И когда они вернутся за ним, тоже будет молчать. И в машине с ними назад не поедет, сам побежит! Он бы и отсюда сбежал, но дедушек расстраивать – последнее дело, он так не может. И снова все родители виноваты! Юнги и Хосок начинают суетиться где-то уже через час, готовясь в обратный путь. Они о чем-то шушукаются с родителями, оставив Чимина одного в кухне, а потом зовут его выйти всем вместе на улицу. Оба крепко обнимают его и целуют напоследок в надутые щеки. Чимину зачем-то хочется плакать, но упрямство как всегда не позволяет. Затем родители ненадолго снова скрываются в доме, оборачиваются в волков и, коснувшись его ладоней мокрыми носами, пускаются в путь. Чимин стоит и провожает взглядом белоснежного и песчаного волков, пока те не скрываются за деревьями. На душе у него скребут кошки.

***

Спорить с дедушкой Ухёном оказалось делом гиблым, и потому спустя каких-то пару часов после ухода родителей омега стоит в бывшей комнате папы и угрюмо рассматривает в зеркале свое праздничное одеяние. Белые одежды сотканы из тонкого льна, чтобы в духоте летних ночей коже не было жарко. По краям длинной рубахи и на ее горловине яркими нитями вышиты разные цветы: здесь и ромашки, и васильки, и маргаритки, и даже пшеничные колосья - папа у него в юности своей был тем еще рукодельником, хоть по нему и не скажешь. На штанах та же вышивка бежит по лампасам и закручивается кольцом вокруг щиколоток. Дедушка, как и обещал, принес ему свои серьги, сделанные из золота в форме колец, внутри у которых был искусно заключен ажурный кованый узор, будто это не металл вовсе, а тончайшее кружево. - Красавец какой, - не мог остановиться причитать дедушка, в трогательном жесте ладони скрепляя напротив своей груди. – Здесь даже гадать не надо – кто на тебя ни посмотрит, сразу же с ума по тебе сойдет. Щеки у Чимина покраснели немилостиво. Ему, конечно, и до этого говорили комплименты, но сейчас от старого оборотня их было слышать, почему-то, в десять раз волнительнее. Наверное, все это потому, что обстановка такая ему непривычная: здесь не город, и вести себя Чимин тут должен не как городской человек, а как местный оборотень. И, казалось бы, все это должно быть у него в крови и включиться по велению инстинктов, но на деле ему было как-то неудобно. Он сам себе здесь казался чужаком, чем-то инородным, не вписывающимся. И как бы ни был в лесах воздух свеж, Чимин задыхался – от волнения, страха и жалости к себе. Вдруг его здесь не примут? Скажут, что слишком высокомерный, капризный, избалованный… ведь Чимин именно таким и был, а как по-другому – вовсе не знал. В детстве все казалось простым и понятным: захотел побежать и куда-то залезть – побежал и залез, захотел обратиться в волчонка – через секунду уже на четырех лапах бродишь, а не на двух человеческих ногах, захотел сказать что-то и сказал. А теперь приходится думать, приходится сравнивать, как себя можно среди оборотней вести, а как лучше не стоит. И Чимину вдруг становится очень одиноко и… тесно. Убежать хочется пусть не в город, но просто отсюда. Чтобы надышаться одиночеством и ни о чем таком больше не думать. Не представлять, как он сейчас выйдет из дома и окажется в окружении этих пронзительных голубых глаз, с интересом глядящих на него одного отовсюду. Ведь так все и будет, наверное. Оборотни всех своих знают, и на чужих внимание сразу обращается и не сводится потом еще долго. Они здесь даже запаха его не узнают, потому что у оборотней он проявляется только ближе к шестнадцати годам. И волосы с глазами у него золотистые, он как белая ворона какая-то! - Деда, - зовет Чимин старшего омегу, - я боюсь. Ухён на него непонимающе смотрит и изгибает брови дугой. - Это еще почему? - Я тут чужой. - Что за глупости ты вбил себе в голову, это как же чужой? – дедушка обнимает его за плечи и ладонью приглаживает его волосы. - Я же тут не был с самого детства. Я совсем другой, на вас не похож, у меня ни белых волос, ни голубых глаз, и запах совсем незнакомый. - Зато кровь в тебе течет наша, - улыбается Ухён, все его доводы будто ни во что не ставя. – Не переживай, уж ее-то все чувствуют. И многие здесь тебя помнят, как и твоего папу. У Юнги каждый раз интересуются, когда приезжает, как ты растешь и как у тебя дела в городе. Волнуются, почему так давно не был. И хоть ты родился не здесь, ты все равно принадлежишь этой стае, Чимин-а. Ты можешь любить город больше, чем этот лес, но он все равно для тебя навсегда останется домом и всегда будет тебя ждать. Чимин сам не понял, как стал улыбаться, слушая тихие, но наполненные непоколебимой уверенностью слова дедушки. - Спасибо, деда, - пробормотал он, неудобно переступая с ноги на ногу. – Но, может, сегодня мне на праздник идти, все же, не обязательно? - Опять глупости говоришь, - фыркнул старший омега. – Как это необязательно?! Тебе уже двадцатый год идет, скоро сможешь участвовать в лунной охоте, а ни один альфа тебя еще даже не видел. Как же ты собираешься тогда его найти? Или скажешь еще, что семья и дети не главное, а? Даже слушать от тебя такое не хочу, это ты в городе своем можешь лапшу на уши родителям вешать, а тут я тебя как укушу за хвост, будешь знать! – И, не жалея, звонко шлепнул его по мягкой попе. Чимин подпрыгнул, возмущенно заныв, но попытки слиться на этом решил прекратить – свой хвост было жалко. Праздник начинался с приходом первых сумерек, что на закате дня солнцестояния надвигались из леса седовласым туманом. Он шелестел короткими травами, оставляя на тех свой холодный влажный след, и шел себе дальше, подбираясь к ручью у площади, но за саму площадь не заступал, словно боялся. По периметру площади на длинных шестах уже горели факелы. Из домов, находящихся рядом, выносили широкие столы, расставляя на них угощения. Дедушка Намгён тоже вынес их стол на площадь, а Ухён расстелил на нем белую скатерть с красным узором и принялся заваливать стол пирогами, яблоками и карамельными конфетами, которые сделал сам. - Скоро появится семья вожака, и тогда праздник можно считать начавшимся, - бормочет Ухён. – Не трясись ты так, будет весело. Сегодня никаких церемоний: только музыка, игры и вкусная еда. Лунная охота еще в мае прошла, и сейчас до самого праздника урожая никаких ритуалов не предвидится. Эта ночь служит для того, чтобы молодежь смогла просто расслабиться, она ни к чему тебя не обязывает. Потанцуй, познакомься с кем-нибудь, отдохни… - Да не наседай ты так на ребенка, - пробурчал омеге дедушка Намгён. – Ты, Чимин, не слушай его – если не хочешь, не пересиливай себя, договорились? Не хочешь присутствовать на празднике, можешь и дома посидеть, только семью вожака вместе дождемся, чтобы проявить уважение, и тогда иди, если захочешь. Чимин кивнул, благодарный дедушке за разрешение смыться. Ему на открытом пространстве как-то не очень, все, как он и боялся, на него смотрят, буквально с головы до пят оглядывают. И старое поколение, которое, возможно, даже знало его щенком, и молодое… омеги оценивали, альфы… оценивали тоже, и если с первым жить было можно, то от второго вниз по позвоночнику ползли липкие мурашки. Чимин точно стоит тут в одежде? А то почему-то вдруг кажется, что он перед всеми совершенно голый. Захотелось даже обратиться, чтобы мех покрыл все его тело и наверняка спрятал, но так поступать перед всеми было невежливо, а он уже немаленький, чтобы не контролировать свои обращения. - Ухён, это никак твой внук Чимин? – ожидаемо послышалось из двора соседнего дома, где смутно знакомый Чимину омега тоже накрывал на стол. Под столом вертелись двое маленьких белых волчат, из-за чего тот весь ходуном ходил, и не давали ничего на него поставить. – Да хватит вам беситься, негодники! - Чимин-Чимин, - довольно подтвердил дедушка, хлопая внука по плечу. – В кои-то веки решил в гости приехать. - Ты посмотри какой, красивее своего папы стал, а, - произносит омега, когда Чимин ему вежливо кланяется. – И воспитанный, к тому же… не то что раньше был сорванец-сорванцом. - Ты на своих посмотри, Юнхо, - фыркает дедушка, кивая на никак не угомоняющихся волчат, - о Луна, это не волки растут, а какие-то бесы! - И не говори, никакой управы на них нет, - вздыхает омега, а потом кидает тем два куска сочного мяса, и волчата, схватив те в прыжке, наконец-то уносятся на площадь, чтобы продолжить гоняться там и сшибать зазевавшихся бедняг. Чимин провожает тех взглядом и вдруг замечает, как на холме отворяется дверь дома вожака, и из нее выходят двое. На площади сразу же становится тише, и все устремляют взгляды туда же, куда и Чимин. - Минхо и его старший сын, - говорит Ухён шепотом, чтобы Чимину все было понятно. – Вожака не будет на сегодняшнем празднике. Чимину не особо принципиально, кто на этом празднике будет, а кто нет, но за парочкой, что приближается к площади, он внимательно наблюдает. В памяти тревожно скребутся воспоминания, надежно запертые еще когда-то давно. Дядю Минхо Чимин знает и помнит, конечно же… как помнит и его старшего сына… А потом, когда те приближаются уже достаточно для того, чтобы можно было их хорошенько рассмотреть, это случается с Чимином. Пазл находит на пазл. В голове щелкает, в ней же загорается яркая лампочка, а потом в сердце происходит ядерный взрыв, наводнение, смерч, начинают взрываться вулканы, и все потому что… - Это Намджун?! – лепечет чуть слышно вмиг побледневший омега, когда смотрит на ничего не подозревающего альфу, который рядом со своим папой останавливается на самой границе площади, взглядом ту обводит и, чуть подождав, кивает всем. Тут же снова начинается веселье, только шума теперь втрое больше. - Намджун, конечно, кто же еще, - хмыкает дедушка. – Тэхён сегодня охраняет границы, да и праздники он шибко сильно не любит… «Вот это я попал, кажется…» Мысли в голове у омеги роятся, как стая растревоженных пчел, пока дедушки о чем-то спорят между собой, а семья вожака начинает не спеша прогуливаться от одной семьи к другой. Это похоже на какую-то шутку. Чимин продолжает исподтишка пялиться на Намджуна, старшего сына вожака стаи, и не узнает в нем того щуплого мальчишку, которого раньше знал. Которого одного и пускал в свое место. Он теперь широкоплечий, высоченный и статный, смотрит уверенно, но не свысока, сильные руки держит за спиной, из-за чего взгляд так и хочет приклеиться к твердой груди, на которой не до конца застегнутая рубаха обнажает ровную загорелую кожу. Светлые волосы серебрятся в свете огней, а голубые глаза отражают в себе искры, смешивая жар и свой ледяной холод. Кажется, что от его друга детства ничего не осталось, и становится неудивительно, что Чимин не смог узнать того на поляне. Намджун на этот раз был с ним грубым, он хотел даже обидеть! А раньше боялся не так прикоснуться, раньше он его защищал… хоть в детстве был даже слабее своего младшего брата – вот кто вечно побеждал в любой драке. За своими мыслями Чимин и не заметил, как настала их очередь здороваться с главным семейством стаи. И вот те уже рядом с ними стоят. Омега поднимает свой взгляд медленно… скользит тем по традиционной светлой одежде, задерживается на подбородке, прежде чем находит глаза. А те оказываются в удивлении распахнутыми, как и аккуратный рот. Кажется, не один Чимин здесь слегка в шоке. - Здравствуй, Минхо, Намджун, - Намгён здоровается с парой от имени своей семьи, как и положено это делать альфе, делая шаг вперед. – Рады вас видеть на празднике, вечер сегодня добрый. Минхо улыбается им, и вокруг его голубых глаз собираются в паутинку возрастные морщины. Его лицо Чимин хорошо помнит, хоть то и успело постареть. Тот ожидаемо, как и сын, переводит взгляд на младшего омегу, и улыбка его становится еще шире. Он шагает к Чимину ближе, чтобы взять в руки его ладони. - Чимин-а, как я рад тебя видеть здесь, - говорит он с радостью в нежном голосе и оборачивается на сына, чтобы послать на него хитрый взгляд. – Я ничего о твоем приезде обоим сыновьям не говорил, хотел сюрприз сделать. - Он удался, - шелестит еле слышно Намджун, наконец, расцепляя руки позади себя и их опуская на плечи своего папы, как будто за того держится. И все на Чимина смотрит, не отрывается, всего разглядывает с нескрываемым интересом и неутихающим удивлением. - Еще как, - фыркает Чимин, прищуриваясь. Он берет себя в руки и мысленно дает себе пинка. Чего это он расклеился вдруг? Подумаешь, снова встретились спустя хренову тучу лет! Намджун все равно вырос дикарь дикарем! Пусть теперь катится! А то стоит весь такой из себя, вырос под два метра ростом, раздался в плечах и думает, раз наследник вожака, так ему можно все: забирать его поляну и хватать в свои загребущие руки! Ага, как же, раскатал губу! - Ты же помнишь Намджуна, Чимин? – мягко спрашивает у него дедушка Ухён. - Очень смутно, - изгибает омега бровь и чувствует, как вокруг него сгущается запах полевого чабреца, становясь от волнения своего обладателя горьковатым. Он врывается в ноздри омеги и заставляет почувствовать удовлетворение. То, как от запаха этого начинает трепетно биться сердце, омега предпочитает не замечать – это просто так действует раздражение. – Но вас я помню, Минхо-ним, и очень рад нашей встрече. Я так сильно по всем скучал! Расчувствовавшийся Минхо крепко обнимает его, обдавая запахом своей семьи: в нем его собственный запах кувшинки, вересковый запах вожака, а также свежесть перечной мяты и… чертов чабрец, с которым Чимин любит заваривать чай. В смысле, любил. Теперь тот ему, походу, больше не нравится. На празднике весело – все-таки, Чимину приходится это признать. И любопытные оборотни, которые время от времени подходят к дедушкам, чтобы спросить про него, уже не пугают. Оказывается, Чимин очень многих из них помнит и улыбается при встречах уже искренне, а не натянуто, как себе это представлял. Стая правда не считает его чужаком, по крайней мере, старшая ее половина – все охают да ахают, говоря, какой он стал завидный жених с этим его диковинным цветом волос, глаз, да еще и с медовым запахом. - Не омега, а лакомый кусочек, - говорит один из друзей Ухёна, когда бросает взгляд на Чимина. – Надо бы его с моим Субином познакомить. Чимин помнит Субина, тот старше его лет на десять! И так омега решает, что пора ретироваться куда-нибудь подальше от дедушек и их свах-друзей, и спешит затеряться среди волков, что ближе к центру площади устроили танцы под инструментальную музыку. Уж, к счастью, танцевать Чимин умел и любил, поэтому влился в число танцующих довольно неплохо. Не учел, правда, что танцуют обычно в компании… или в паре… а оборотни вообще существа с повышенной социальностью. А альфы достаточно прямолинейны, если им кто-то понравится, и потому в партнеры для танца ему то и дело кто-то пытался набиться. Бедный омега только и успевал уворачиваться от «случайных» касаний своих настойчивых ухажеров. Ну правда, что за дикари тут кругом? Совсем уважения нет! Молодые омеги таращились на него, как на восьмое чудо света, пока Чимин от альф уворачивался, как от огня. Они-то внимание к себе любили, и покрутить перед сильным полом хвостом в их юные годы было делом обычным и, честно сказать, приятным. Но не для Чимина! Чимин с мужским вниманием знаком был очень посредственно, да и в городе социальная дистанция была чем-то само собой разумеющимся. А тут о таком, кажется, никто и не подозревал. В конце концов с ним случилось то, что когда-то должно было случиться – кто-то все же схватил его, обеими руками обхватив тонкую талию. - Омега согласится потанцевать со мной этим вечером? – улыбчивый альфа склонился над Чимином, чтобы тот смог услышать его глубокий голос, а Чимину захотелось запищать, потому что так близко он ни к кому здесь быть не планировал! - Нет, Сонён, этот омега не согласится, - вдруг как гром среди ясного неба над ними прогремели грозные слова. – Будь добр пойти и осчастливить кого-нибудь другого. Альфа тут же убрал свои пакли и отступил от Чимина, взглянув на говорящего. - Намджун? – пробормотал он. – Да, я так и сделаю. Чимин, все еще слегка дезориентированный быстрой сменой событий, уперся взглядом в стоящего перед ним теперь альфу. Брови у того были недовольно насуплены. - Молодец какой, всех разогнал? – фыркнул Чимин, и Намджун хмыкнул, скрещивая на груди сильные руки, на голых предплечьях тут же выступили вены. - Даже поблагодарить не хочешь? - Благодарить дикаря, который сцепился с другим дикарем? Да как-то желания нет, знаешь ли! – и, снова фыркнув альфе на прощание, Чимин с гордым видом решил удалиться еще куда-нибудь. - Наследник вожака, - сопел он, все еще злясь, - тоже мне! В себя он поверил! Поляну его не тронь, меня не тронь… как будто какую-то собственность! Еще чего не хватало! Омега бодро шел вперед, пересекая площадь, чтобы вернуться в дом дедушек. Хватит с него этой вакханалии, надоело! Он все дальше и дальше уходил от Намджуна, что так и остался стоять, злой-презлой, среди танцующих волков, даже не замечая, что все еще ощущает на периферии запах чабреца, будто тот проник прямо в его голову, хоть обладатель его был теперь уже далеко. Спал в ту ночь Чимин очень крепко. И снился ему, почему-то, белый волк с голубыми глазами, который лежал на поляне в высокой траве среди сиреневых кустов, и шерсть его купалась в свете луны. Волк поднимал голову и тоскливо выл на ту время от времени. А потом к нему под бок опустился волк с золотистой шерстью. И вой тотчас же прекратился. А Чимин все спал и спал. И во сне улыбался.

***

Поспать, как он обычно любил на каникулах, до обеда ему не удалось – дедушка разбудил его и послал в курятник за яйцами, а потом в подлесок насобирать ягод для варенья. - Когда будете возвращаться в город, с собой возьмете. Такого ты нигде больше не купишь, - произнес он, выгоняя из дома и не терпя возражений. Чимину ничего больше не осталось, как, вздохнув, потащиться в лес с плетеной корзинкой. Благо, съедобные ягоды от ядовитых чуткий волчий нюх мог всегда отличить без особых проблем. К этому времени как раз успели поспеть земляника, черника и голубика. К тому времени, как лукошко стало заполнено чуть меньше чем на треть, руки и губы у Чимина все были уже синие от ягодного сока, а живот – полным. Он все спокойно возился себе в траве, осторожно приподнимая листья, чтобы найти спелые ягоды, как вдруг над ним раздался низкий голос, и Чимин напрягся бы, если бы не узнал ни с чем не сравнимую скучающе-насмешливую интонацию, с которой человек рядом произнес: - Надо же, ты и правда приехал. Омега поднял голову, чтобы посмотреть на оборотня, что остановился совсем рядом с ним. Высокий и крепкий, но все равно наполненный каким-то странным изяществом и гибкостью, даже когда стоит без движения. Лицо с широкими острыми скулами, а уголки пухлых губ опущены вниз. Голубые глаза миндалевидной формы рассматривают с интересом из-под серебристой кучерявой челки, которая слегка даже отдает неестественной синевой. - Тэхён? – Чимин улыбнулся и встал с корточек, замечая, как в глазах у альфы вспыхнуло удовлетворение от того, что его узнали. Он хмыкнул, длинными пальцами трепля свои кудри, что, как и раньше, росли непослушными. – Надо же… а ты вырос! - А вот ты как-то не очень, - альфа коротко рассмеялся, окидывая его, теперь стоящего, взглядом, - сколько в тебе Мин-и? Сантиметров сто двадцать? - Вообще-то, сто шестьдесят! – омега рассерженно цокнул для вида, как будто был оскорблен, но Тэхёна это не проняло, и тот лишь склонил голову набок, как любопытный щенок. – Что такое? На вопрос Тэхён вдруг усмехнулся и, найдя в траве место, где не росла ягода, осторожно присел туда, разместив локти на расставленных в стороны коленях. Чимин повторил за ним. - Просто думаю, - ответил он спустя какое-то время, - что такого ты вчера сделал моему хёну, что он все утро по дому слоняется призраком и только и делает, что следит из окон, нет ли где рядом тебя? - С чего ты взял, что я что-то сделал? – удивился Чимин. - Потому что как только мне папа про тебя утром сказал, а я захотел с тобой увидеться, Намджун, вроде как… на меня зарычал? - Ну так, может, у него бешенство, - пожал плечами Чимин, несильно впечатленный. Еще раз он, кажется, убедился, что Намджун с возрастом превратился в какого-то дикаря! – Он меня вчера с нашей же поляны чуть в шею не погнал! Увидел там и как давай рычать… что за идиот! - А ты вообще уверен, что он тебя узнал? – с весельем спросил Тэхён. - Что ты имеешь в виду? - То и имею, - пожал альфа плечами. – Я вот тебя не узнал, например. Если бы папа не сказал, что ты теперь пахнешь медом, и если бы не увидел твои желтые волосы, не сложил бы два и два, то так бы мимо и прошел. Посчитал бы чужаком, может, тоже бы зарычал – от тебя городом пахнет и растерянностью, а в стае сейчас неспокойно… - Думаешь, он меня и правда не узнал, когда увидел на поляне? - А ты сам – узнал его? И тут-то Чимин запнулся, красноречивее любых слов поджал виновато губы и взгляд вперил в лукошко, которое до конца так и не наполнил. Тэхён все правильно понял, придвинулся ближе, сжал его плечо. - Вот видишь, - хмыкнул он, снисходительно улыбаясь. – Просто вы оба всегда были очень вспыльчивыми и поступили, как всегда: накинулись друг на друга, до конца не разобравшись, что к чему. Намджун – тот еще собственник, и эта поляна с тех пор, как ты уехал, для него как отдушина. Все в стае это знают и на нее ни ногой. Он тебя ждал. Каждое лето. А ты так и не приезжал… - Тэхён-и… - протянул Чимин виновато, безвольно наклонившись и уткнувшись носом альфе в плечо, а тот против ничего не сказал, только обнял его аккуратно, чтоб было удобней. Его запах перечной мяты действовал как что-то успокаивающее и родное. Тэхён даже в детстве умел сделать так, что все волнения омеги испарялись и проходили стороной. Чимин был рад осознать, что с возрастом это никуда так и не делось. Приятно было думать, что друг все еще с ним такой, какой был. – Я так по тебе соскучился! - Я тоже скучал, Мин-и, - Тэхён вздохнул, потирая его плечо своей широкой ладонью. – Лет десять уже прошло, да? Чимин кивнул, смотря на него снизу-вверх и разглядывая красивые черты лица. Они были не такими, как у Намджуна, более изысканными, будто альфа перед ним был кем-то придирчиво искусственно создан. - А ты стал таким красивым, Тэ! Омеги, наверное, сами вешаются… - Ага, и скоро такими темпами я от них тоже повешусь, в петле, - пробормотал он недовольно. – Меня они не интересуют. - Ну хочешь тогда, я тебя заберу себе, чтоб они отстали? – хихикает Чимин заговорчески. – Будешь моим защитником, как в детстве, помнишь? - А не жирно будет тебе? – ухмыляется альфа. – Одного сына вожака тебе мало, решил и второго к рукам прибрать? - Мне двое не нужны, тебя будет вполне достаточно, - упрямится Чимин. - Ну да, рассказывай сказки, - не сдается Тэхён и отстраняется от омеги с улыбкой. – Помочь тебе собрать ягоды? Все равно очередное дежурство у меня теперь только завтра, а на этот день я свободен. Чимин соглашается, даже не думая, и следующие пару часов они проводят вместе, собирая в лукошко ягоды и вспоминая совместное детство. Омега удивляется тем, что может вспомнить так много… и тем, как же часто в его воспоминаниях помимо Тэхёна проскальзывает и его старший брат.

***

Время в лесу идет на удивление быстро. Чимин и не замечает, как с того дня, как родители оставили его на попечение дедушек, проходит целая неделя. А значит, до его возвращения в город остается еще семь. За эту неделю омега много думает… а еще гуляет – и как человек, и обернувшись волком. Бегать среди деревьев, играясь с добычей, весело и дает выход эмоциям. И все уже Чимину не кажется таким удручающим, каким раньше казалось. К стае он тоже весьма быстро привык, даже перестал шугаться альф… или все дело в его запахе, который стал носить в себе примесь перечной мяты из-за постоянного общения с Тэ: чувствуя его, другие оборотни-альфы сразу как-то усмиряли весь свой пыл, становясь тише воды, ниже травы, и с Чимином вели себя осторожно. Омеги же до сих пор вели себя настороженно, а более смелые воротили носы, вероятно, сыскав в Чимине соперника. То даже немного льстило, но также навевало тоску. Хотелось поговорить с кем-нибудь, кто не был бы Тэхёном или дедушками. А еще был Намджун. Намджун почему-то очень часто был где-то рядом и насуплено на него пялился, будто думая, что омега не видит. И молчал себе, как воды в рот набрал, вот дурак. Но Чимин же не слепой: видел, что с другими он очень даже общительный! Он будущий вожак, черт возьми, и потому в делах всей стаи принимает непосредственное участие, вечно решает какие-то проблемы, вечно суетится, вечно спорит с кем-то, разговаривает, что-то спрашивает… но не с Чимином, с Чимином он больше заговорить не пытается. И если бы не смотрел на омегу так пристально, то Чимин бы решил, что его игнорируют. А так – голова уже болела от этих непоняток! И Тэхён вечно капал на мозг. Завалится к нему с самого утра, утянет куда-нибудь в лес или в поле, и давай на уши приседать о том, что им вдвоем давно нужно поговорить. Говорит, что Намджун с ним не заговаривает, потому что боится снова сделать что-то не так. И еще говорит, что тот считает, будто Чимину он совсем не нужен, потому что тот перестал возвращаться в стаю. Чимин, когда слышит это впервые, возвращается домой и всю ночь проводит, ревя в три ручья и размазывая сопли по мокрой подушке. Утром ту приходится выложить на солнце, чтобы просохла.

***

Однажды, когда наступает время работы в поле, его просят присмотреть за волчатами. Это Чимин делает с радостью – уводит тех в лес, туда, где родник течет шире, и можно порезвиться в нагретой солнцем воде, пытаясь выловить рыбу. Сам он оборачивается волком, чтобы было удобнее усмотреть за всеми, и устраивается у воды на теплых камнях, вытянув передние лапы. Волчатам нравится его золотистая шерсть, что так необычно блестит в щедрых солнечных лучах. Они рядом с ним смелеют, норовят забраться по нему и играючи куснуть за холку, на что Чимин поначалу слабо отрыкивается, но потом сдается, утомленный пышущей энергией детворой. Тем его поражение только в радость. Но вдруг рядом раздается рычание громче и строже, и волчата тут же прижимают хвосты, забиваясь омеге под бок. Чимин приподнимает голову, навостряя уши, но затем расслабляется, видя перед собой большого белоснежного волка. Взгляд у того – что человеческий, что волчий – все такой же неизменный, пристальный и задумчивый. Намджун подходит ближе и тоже ложится рядом на камень, снова недовольно ворчит на детей и фыркает, когда один особо смелый пытается напасть на его мощную заднюю лапу. Альфа отталкивает его одним движением пушистого хвоста, и Чимин лающе смеется, наблюдая за этим дурачеством. Правду ведь говорят – все альфы как дети. В шкурах волков им обоим рядом уютно, много легче, чем в человеческих телах, которые могут говорить и совершать всякие глупые человеческие ошибки. А рядом с волком-Намджуном Чимин чувствует себя в безопасности и покое, как будто так и надо. Вокруг пахнет солнцем, водой и хвоей, а еще их гармонично сплетающимися ароматами меда и чабреца, которые так приятно оседают на языке, что хочется облизнуться. Когда наступает время возвращаться в деревню, Намджун провожает Чимина до самого порога. Омега заходит домой, перевоплощается у себя в комнате и, когда выходит из той уже полностью одетый, сталкивается с довольным дедушкой Ухёном. - Чего это ты так улыбаешься, деда? - Ничего, Чимин-а, рад просто, что ты уже вернулся. Садись за стол, сейчас вернется Намгён, и будем ужинать. Тебе чай с чабрецом заварить? - Ага, давай, - кивает омега, не замечая подвоха, а престарелый омега старательно сдерживает свою довольную улыбку, чтоб та не стала еще шире.

***

Июнь сменяется июлем, сирень отцветает, что заставляет омегу немного грустить. На площади снова устроили какие-то танцы, но присутствовать там на этот раз необязательно, и потому, когда солнце своим красным диском касается горизонта, тихо скрывается от посторонних глаз и уходит на свою поляну. Уже привычно ложится в центре ее и дышит. А раньше он и не замечал, что на той, скрываясь в высокой траве, растет чабрец… теперь его запах не дает этот факт проигнорировать, но Чимин здесь совершенно один, и потому ничего из себя не строит, а дышит глубоко, даже жадно, однажды признав свое поражение в этом – запах чабреца ему с самой ночи после солнцестояния до ужаса нравится. Этот запах с ним делает что-то странное. Он в себе растворяет омегу, проникает сквозь ткани и заставляет стать одержимым собой, он пьянит с первого же вдоха и делает голову такой легкой, что хочется смеяться… а потом, почему-то, стонать. Чимин хмурится, вместе сжимая бедра. На лбу у него выступает испарина, хоть ночь вокруг довольно свежа, потому что днем прошел дождь. Но затем все вдруг быстро прекращается, и по спине у омеги пробегает приятный холодок, а мышцы расслабляются. И он слышит – снова шорох в сиреневых зарослях, а потом и неторопливые шаги. Намджун останавливается совсем-совсем рядом, недолго смотрит в глаза, а потом осторожно тоже ложится на спину. Над ними – миллионы миллионов галактик бросают свой холодный свет, и растущая луна пристально следит за тем, что творится в лесу. А Чимин следит за Намджуном, повернув к нему голову. Впервые разглядывает так близко до неузнаваемости изменившиеся черты взрослого оборотня. А тот снова, как и обычно рядом с ним, хмурится. Наверное, уже по привычке. - Почему ты так долго не возвращался? Омега знал, что когда-нибудь он его спросит об этом. Тэхён тоже спрашивал и некоторые другие особо любопытные оборотни. А он все отшучивался, да отнекивался, плечами пожимал, молчал, как партизан. Но Намджуну говорит правду. - Было стыдно. Стыдно приезжать и показывать себя тебе, когда я был некрасивым. Густые брови альфы тут же взмывают вверх к белой челке, а голова резко поворачивается в сторону омеги. Их носы практически сталкиваются, а дыхание смешивается. Омега глотает ком, сковавший осипшее горло, перед тем, как продолжить. - Меня задирали в школе, говорили, что я толстый, и ни одному альфе я не понравлюсь. А я так хотел тебе нравиться! И… в общем… вот. - И из-за этого решил не приезжать? - Угу, - гундит омега. Намджун отворачивается от него обратно, тяжело и громко вздыхая. Рука альфы находит его маленькую ладонь и сжимает. - Ты дурак, Чимин-а. - Ты тоже не лучше, - бормочет Чимин и передразнивает его: - Кто здесь?! Назови себя немедленно! - Ну хватит уже… - А мой цвет волос разве ничего тебе не сказал? Намджун снова вздыхает, руку омеги сжимает немного сильней. - Мы оба дураки – как тебе? - Так гораздо лучше звучит, - хмыкает омега и улыбается. Переплетает их пальцы. – Я скучал, Намджун. - Я тоже, - отвечает альфа. - Ужасно.

***

Июль заканчивается и рискует претендовать на самый счастливый месяц в жизни Чимина. В какой-то момент омега с удивлением осознает, что жизнь в стае ничем его не тяготит, и по Сеулу он если и скучает, то совсем чуть-чуть. У него там ни друзей, ни любимых дел, а интерес к гаджетам сам собой проходит, когда он чем-то увлекается среди волков. Он погружается в лесную рутину и в ней себя чувствует так гармонично, что волк внутри омеги восторженно машет хвостом, будто он не волк вовсе, а золотистый ретривер. В деревне не скучно, здесь всегда есть, чем занять свой досуг: в лесу полно ягод и дичи, на полях работы полно, да и за малышней нужно кому-то приглядывать. Тэхён заявляется к нему раз в два-три дня, когда не занят в патрулировании границ – это его прямая обязанность, и хоть альфа еще очень молод (они одногодки с Чимином), воины стаи на него полагаются и слушаются беспрекословно. Тэхён – сильный воин, храбрый и сообразительный совсем не по годам, будто рожден был для того, чтобы защищать стаю. Намджун теперь не избегает его, но времени у альфы, к сожалению, еще меньше, чем у младшего брата, что Чимина расстраивает. Обязанности вожака даются непросто для юного альфы, но видно, что Намджун очень старается, и преуспевает во многом. Он пару раз заглядывает к дедушкам на чай, приводит папу с собой, чтобы тот отвел на себя внимание старших, и Чимин только смеется от этого, но разрешает взять себя за руку под столом, пока пьет свой неизменный чай с чабрецом. Он пропитывается им весь, полностью. Каждый вечер они с Намджуном встречаются на их поляне и, как и в первый раз, лежат в траве, наблюдая за звездами. Это не может наскучить: слишком много лет успело минуть, слишком много событий произошло с ними обоими, о чем теперь нужно рассказать. Чимин говорит о жизни в Сеуле, о папе и отце, о том, что терпеть не может экономический факультет, на который они его засунули, и поэтому дважды уже завалил сессию… ну не нравится ему математика, она ж скучная! Что теперь сделаешь? Намджун согласно хмыкает, хоть сам математику любит. Он вообще очень умный, как оказалось, обожает читать всякие книжки, иногда даже на других языках. На вопрос, откуда все это знает, пожимает плечами и говорит, что будущий вожак знать должен очень многое, потому что от него одного зависит благополучие всей стаи. Рассказывает, что отец так долго отсутствует, потому что в Корее снова появились охотники… Чимин от этих слов вздрагивает – он об охотниках, как и любой оборотень, все знает, и, как положено, их боится. Но Намджун заверяет, что им опасность не грозит, и Чимин успокаивается: Намджуну он верит. Они… не спешат. Привыкают друг к другу заново, хоть и понимают оба, что, кажется, это оно. Их запахи уже давно смешались между собой даже без меток, а чужое присутствие всегда ощущается так же ярко, как непосредственное касание кожа к коже. После первой ночи, что они провели на поляне, разговоров о чувствах больше не заходило. Пока. Но поговорить каждому хотелось… и не только поговорить. У Чимина при взгляде на Намджуна губы горели, а ноги иногда начинало сводить. Волоски на затылке дыбились, и вдруг хотелось начать поскуливать, когда альфа смотрел на него в ответ. Смотрел долго, каким-то темнеющим взглядом, где зрачок заволакивал радужку, смотрел пристально, но не пугающе. Чимин в этих взглядах нуждался, хоть нужды своей и сам не понимал. Не понимал исключительно потому, что время для понимания еще на тот момент не наступило.

***

Время наступает в начале августа. День выдается душный до невозможности, солнце нещадно палит и не позволяет выйти из дома. Чимин от жары сходит с ума и не может не вспомнить о своей квартире с кондиционером. С омеги пот уже бежит ручейками, и выпил он с утра, наверное, целое озеро, но жар в теле никак не унимается. Ему дурно, мышцы наливаются свинцом и болят, да так, что он тихо скулит, свернувшись в постели тесным калачиком. На скулеж приходит дедушка и, принюхавшись к воздуху в комнате, тревожно сводит брови на переносице. - Чимин-а, как ты себя чувствуешь? – настороженно спрашивает старший омега, усаживаясь на край кровати рядом с внуком. - Мне жарко, - вяло отвечает Чимин, стирая со лба слой липкого пота. – Как будто изнутри все горит. И чешется. Дедушка принимается что-то считать, загибая пальцы, и, закончив, резко вскидывает голову. - У твоего папы тоже началась как раз в это время! - Что началась, в какое такое время? – жалобно тянет омега, ничего не понимая. - Первая течка, Золотце, что же еще, - Ухён заботливо гладит его по волосам. – У всех омег-оборотней она наступает в период с девятнадцати до двадцати лет, перед тем, как на двадцатый год вступить в лунную охоту. Твой организм перестраивается, чтобы стать взрослым и способным выносить волчат. Первая течка наступает, чтобы подготовить тебя к твоей зрелости, и в нее не получится забеременеть. - Мне папа ничего не говорил… - Говорил, наверное, а ты просто не захотел его слушать, все бунтовал, как всегда. Ну, это и правда на Чимина очень похоже. - Что мне делать? – сипит омега, растерянный неожиданной новостью. – Есть какие-то п-подавители?.. - На оборотней вся эта химия не действует, - с сочувствием качает Ухён головой. - И как тогда быть? Старший омега прикрывает глаза на мгновение. - А сам-то как думаешь? Уже ведь не маленький… Чимин сглатывает, понимая, о чем говорит ему дедушка. Становится как-то стыдно, и он покраснел бы, если б кожа и так не была вся пунцовая из-за… гребаной течки, о которой бы он заранее знал, если бы слушался папу! Но Чимин родителей слушать не очень любил, и вот он итог. - Можно я побуду один? – просит он, и Ухён с ним не спорит, встает с кровати. – Не говори никому. - Не скажу, - отвечает тот, а потом добавляет полушепотом: - кому надо, все почувствует сам. Но Чимин последнее уже не слышит, ему становится слишком плохо, а жар все растет, хотя, казалось бы, куда ему еще разгораться? Пламя крепнет, лижет изнутри его органы, пока не прорывается… и омега чувствует, как сзади намокает белье, а по комнате распространяется такая сильная концентрация медового аромата, что даже ему, к себе за всю жизнь привыкшему, становится от него дурственно. Голова кружится, легкие сводит судорогой, а внизу живота пульсирует пламя, концентрируясь там и не давая даже пошевелиться. Чимину очень больно, и к боли этой примешивается возбуждение, такое сильное, что хочется от безысходности плакать. Он понимает, что больше не сможет здесь, и на трясущихся ногах встает, кое-как, опираясь на стену, идет до двери, а затем проскальзывает на улицу, обрадованный тем, что на пути ему никого не встречается. Солнце, оказывается, почти уже село, и из-за сосен на Западе теперь доносятся лишь слабые всполохи теплого пурпура. Луна над головой светит полная, под ее светом омега слегка успокаивается, и ноги переставляет уже более твердо, пока идет туда, куда нужно. Поляна встречает гробовой тишиной, шелест травы под ногами кажется ему оглушительно-громким. Достигнув центра поляны, омега опускается на землю совсем без сил и сбивчиво дышит, жадно втягивая в легкие запах чабреца. От него становится лучше, даже хорошо, в нем искупаться хочется, с головой уйти, как под воду, и не всплывать, пока ночь эта не закончится. У омеги трясутся руки, и он пальцами вонзается в мягкую землю, чтобы остаться на месте. Между ног до сих пор горячее и стремительно намокает, мешая к чабрецу добрую порцию меда. Это заставляет скулить снова, но на этот раз не от боли, а от желания. Чимин… зовет. И на зов его откликаются. Омеге не страшно, когда свет луны над ним закрывается сильным телом, как не страшно заглянуть в льдисто-голубые глаза с драконьим разрезом. Нестрашно слышать, как над ним альфа с шумом втягивает в себя воздух и так же шумно тот выдыхает… а потом опускается. Осторожно прижимает омегу к земле, позволяя обхватить ногами свои узкие бедра, носом касается шеи, чтобы снова вдохнуть. Намджун ловит в ладони его лицо, и те настолько удивительно нежные, что не верится. А когда дыханием касается его приоткрытых губ, Чимин хватается пальцами за ткань его рубашки до треска… и разрывает ту, когда спустя мгновение его наконец-то целуют. Целуют уверенно, с напором, не робко, а так, чтобы всего распробовать. С глухим низким стоном в рот и до сбитого дыхания. С языками, что друг с другом столкнулись и бороться начали, не желая уступать даже в этом. Рубаха теперь валяется в траве где-то рядом, а маленькие руки принимаются исследовать гладкую кожу, время от времени на той находя шрамы – он их все запомнит – обещает себе. - Ты красивый, - шепчет ему Намджун, когда и с него снимает одежду, оголяя стройное дрожащее тело, что в траве от потери контакта дугой изгибается и дрожит, - всегда был и останешься. Для меня навсегда останешься. Чимин улыбается – он Намджуну теперь верит. Всегда будет верить. И любить тоже будет. Не нужен ему никакой город, ничего не нужно, нужен только этот альфа и этот самый момент, когда они наконец-то ближе, чем когда-либо прежде. Когда они во всех смыслах оказываются вместе. Чимин не боится, что будет больно, как не боится и того, что сделал неправильный выбор – с Намджуном он не боится ничего на свете, а потому безмерно доверяет и послушно ноги разводит в стороны, когда остается полностью обнаженный под таким же обнаженным альфой. Оба они возбуждены, и тела их от пота блестят под луной, а в воздухе смешиваются их природные запахи. В Чимине узко и обжигающе-горячо, даже когда альфа просто растягивает его пальцами. Тело омеги отзывчивое, гибкое и невероятно нежное, а красивые стоны – высокие, Намджун сцеловывает те прямо с припухших, влажных от слюны губ, продолжая ласкать омегу внизу. Благодаря течке стенки ануса эластичные, а сам альфа так аккуратен, что вместо ожидаемой боли Чимин чувствует только непередаваемое наслаждение, какое за свою жизнь впервые встречает и от того просто не знает уже, на чем сосредоточиться. Всего слишком много вокруг: начиная с их пронизанных друг другом запахов и кончая откровенными касаниями там, где даже сам Чимин себя ни разу не касался. Кажется, зря, потому что ощущение заполненности взрывает его бедный мозг и заставляет тело извиваться змеей, пока пальцы то не покидают, и сильные руки не прижимают за плечи к земле, моментально обездвиживая. Они замирают, смотря друг на друга. Намджун нависает над омегой, склоняясь близко. Его белая челка развевается слабым ветром, в холодных глазах что-то теплое тлеет, каким бы это ни звучало абсурдом. - Я люблю тебя с самого детства, - шепчет альфа в губы омеге. - Потому что с самого детства – я твой. Ведь тоже люблю тебя. Принимать в себя что-то, что гораздо больше, чем несколько пальцев, волнительно… и невозможно приятно. Так приятно, что из омеги неожиданным стоном, вмиг разнесшимся по округе. Это так хорошо… это правильно, это наконец-то испещряет всю боль, что его весь день мучила, обращая огонь в сладкую негу томительной эйфории, когда в него раз за разом толкаются – уверенно, с ответным желанием и любовью. Мышцы сводит усталостью, и дыхание прорывается, больше походящее на судорожные глотки, но на это обоим плевать, они все равно ни за что на свете не остановятся, не отпустят друг друга. Они друг для друга теперь, вместе и никак – порознь. Это необходимо, жарко, а на финальных толчках – просто убийственно. Это спуск в темноту, резкий и внезапный, пусть оба его и ждали. Темнота враз отключает все, что есть вокруг, сужая мир до единственной точки… а потом эта точка вдруг моментально взрывается, как сверхновая звезда, ослепляет, опаляет жаром тысячи солнц и из груди выбивает дыхание. Чимина прошибает этой мощной стрелой удовольствия, которая, кажется, его почти насмерть. Намджун над ним дышит загнанно, все свои силы в кулак собирает, чтобы выйти за секунду до того, как их свяжет узлом, и тоже кончает с громким животным рыком, смешивая их сперму на подтянутом омежьем животе. Они снова припадают к губам друг друга, и поцелуй их, сначала пылкий, становится вскоре нежнее, ленивее. - Я правда люблю тебя, - повторяет Чимин, обнимая альфу за шею и сквозь пальцы пропуская его серебристые волосы. – Очень-очень. - Так любишь, что даже согласишься стать омегой вожака? – «Так сильно, что даже останешься в стае, чтобы быть со мной?» - вот, что Намджун имеет в виду. И Чимин это знает. - Да, люблю именно так, - уверенно говорит он, даже сердцем не дрогнув. Потому что он думал над этим, думал все время, пока был здесь, и все для себя смог решить. Намджун, услышав его, выдыхает с облегчением и, перевернув их обоих, обнимает счастливо смеющегося омегу крепко-крепко, стискивая в горячих объятиях. - Спасибо, - он целует его в макушку. – Спасибо большое. Что вернулся. И что решил остаться. И что выбрал меня. Чимин обнимает его тоже, обхватив руками за сильную шею. Этой ночью он счастлив.

***

- То есть как это – остаешься?! – выпучивает на него глаза Юнги, когда через неделю они с Хосоком возвращаются, как и обещали. С фотками и сувенирами из Милана… и с новостью о скором прибавлении в их небольшом семействе, на что Ухён довольно хлопает в ладоши и бежит рассказывать новости ближайшим соседям. А Чимин стоит перед ошарашенными родителями и пожимает плечами. Ну, а что еще он им скажет? Что жизнь оборотня в лесу ему кажется намного ценнее жизни городского человека? Или что здесь он, наконец-то, обрел то, по чему так отчаянно скучал все прошедшие годы? Или что в следующую лунную охоту он готовится побежать вместе со своим альфой? - Не хочу в университет возвращаться, - кривится он вместо всего этого, - сдалась мне эта экономика! И успевает юркнуть за дверь до того, как папа набирает полную грудь воздуха для того, чтобы сказать, что он об этом всем думает. - Почему из твоего дома слышится столько шума? – недоумевает Намджун, ловя его на пути к спасению своей задницы. - Да так, папа просто снова беременный, и у него гормоны бурлят, - отмахивается омега, утягивая его за руку подальше с открытого пространства, где их может обнаружить разъяренный родитель. – А пока нам нужно бы переждать это все… где-нибудь, где мы будем совершенно одни. Ну, что скажешь, Намджун-а. - Скажу, что совершенно не против, - расплывается тот в широкой улыбке, показывая омеге свои очаровательные ямочки – и это та самая черта, которая у него одна осталась с детства, и Чимин влюблен в нее просто без памяти. Дверь дома дедушек резко распахивается, являя стоящего на пороге, всего взъерошенного, Юнги. И Чимин больше не намерен терять времени, потому что гнев папы страшен, а гнев беременного папы – это территория вообще еще им неизведанная и от того вдвойне опасная. - Так, Джун-и, - зовет он, - бежим! И будущий вожак вместе со своим омегой бодро скрываются в лесных зарослях, пока справедливая кара их не постигла. Бегут смело вперед, навстречу своим мечтам, будущему, навстречу всему, что дальше их ждет. Ведь ждет же, наверняка, обязательно.