Лесная ведьма

      Лес не дремлет. Щебечут птицы, журчит ручей, шелестит листва, отбрасывая неровные тени. А, нет. Птицы уже не щебечут. Утренние лучи уже оставляют на почве след, почти золотой, как и на листве, на ветвях деревьев. Не все охотники обрывают жизни только ночами. Треск, будто молния разверзлась у земной кромки, — и в тот же миг пространство озарилось белейшим светом. Вопли и хлопки крыльев испуганно взмывших птиц. Чёрные силуэты, оседающие, будто падающие ниц перед лесной ведьмой.       Лес нетронут, только угли дымятся от тех, чья жизнь — а жизнь ли? — так кстати оборвалась. Ева не хотела называть жизнью такое никчёмное существование — этих разбойников вряд ли станут искать. У них не будет даже могилы, лишь неопаленная трава для них расстелится, будто саван. По крайней мере для тех, кто застал свою смерть буквально пав лицом в грязь — да уж, довольно забавно. Без стойкости отребье издало звонкий визг незадолго до того, как Ева их всех убила. Даже не обратили внимания на убийцу. Немного досадно.       С другой стороны, слух тревожен: будто лесная ведьма использует вместо посоха ложку. Ева быстро оглядывалась, ища взглядом выживших — или случайных свидетелей, ведь никто не должен вычислить, знать в лицо. Пока миру не стоит знать своего героя.       Жаль.       Её охота ещё не окончена — как и собирательство. Ведь отребья более чем хватает, в округе, может, даже в стране, — как и плодов, ягод, грибов на близлежащих опушках, о коих знала несоразмерно больше, чем о мире за краем леса. Которые необходимо собрать чтоб окупить хотя бы стоимость отцовской кареты. Какой нескладный контраст. Хотя её отец, Райю Звезда, ни за что бы не согласился. Здесь оставалось только сдержать свой усталый вздох, ворох редко высказываемых жалоб. Многие из занятий для себя Ева считала бессмысленными, но это не значит, что Райю Звезда не был великолепным человеком.       Дочь неохотно принявшего полномочия вождя, лесная ведьма, защищающая округу, и девушка из сплочённой деревни, чьё времяпровождение сводилось в основном к поездкам от одной остановки к другой — после чего начиналось стояние за прилавком, долгое… громкое. Измотавшее. И, если б кто-то упрекнул в ничегонеделании, Ева бы как следует его треснула, прежде чем подтереть столь компрометирующий её фрагмент памяти. На словах тут нечего объяснять, тем более, что от долгого говора, зазываний заплетался её язык; от нежелания говорить вне прилавка Ева казалась ещё более статной и сдержанной. Роль заезжей торговки выбивалась из образа. Но после начиналась лесная разведка. До начала, чаще — по завершению рабочего дня, в лесной чаще, она была её долгом, хоть вовсе не невыносимым. Только здесь скрытый азарт мог играть ей на руку. Чувство долга, собственной важности — здесь бушевало презрение к тем, чьи тени нагоняли на неё страх всю жизнь, к тем, кто, имея возможность прилично жить, жили — и выглядели — как отребье. Кто понимали лишь язык силы, но были несоизмеримо её слабее. Кто не могли одолеть её одну даже подлым боем. Кому никогда не понять её. У кого не было благодарной, хоть и не равной самой ей семьи — именно так, но Ева с натяжкой могла назвать односельчан, коих сплотил отец. Он даже не взымал с них налоги; и, пусть по правде только лишь из-за этого приходилось столько стоять на рынке… Ева чувствовала себя покровительницей. Защитницей. Пусть даже тех, с кем пребывала рядом так редко, кто мирно жил столь во многом благодаря ей. Пусть не была с ними сильно близка, и не из-за того лишь, что много времени обязывалась уделять лишь своему долгу. Пусть нарастающее высокомерие уже не давало видеть их её ровней, они восхищались ею, а она оставалась за них в ответе. И она не хотела бы их терять.       Совсем не хотела, и тем лишь реже являлся ей мирный сон, без рваных теней, безмятежных крон, озаряемых всполохами молний. Без погонь в холодную, глухую полночь, как тогда, в бегстве от кошмарного медведя, которого много раз символически убивала.       И будет убивать — раз за разом, произнося фразу о его смерти будто мантру и заклинание, — и будет рада выплеснуть эту манию на врагов. Она почти никому не говорила об этом, о ночи её спасения пока знали лишь сама Ева, лесные духи и обугленные, убогие трупы, что продолжали падать к её ногам. Это отвратительное зрелище, но и благословление, и, если лесные духи спасли её жизнь за этим, если вместо выращивания цветов, которые могли растоптать, вместо общения с людьми, чьи взгляды боялась увидеть остекленевшими, — это её долг — ей вовсе не привыкать иметь дело с падалью. Трупы Ева видела едва ли не чаще людей: не трупы — падаль; и, если измерять честь количеством таких обугленных тушек, Ева была всех честнее во всей округе. Никто не сравнится с ней. И её искренняя благодарность отцу за то, что мотивировал её развить в себе эту силу… Была ли она хоть сколько-то мотивирована?       Паранойя, часто заслуженные подозрения… Если честно, спустя века, Ева всерьёз ставила ту часть прошлого под вопрос. Делала ли она что-то ценное? По-настоящему. Или воспитывавший её бывший террорист имел своей целью лишь отработать циничный приказ.       Гордость ослепляла её?       Так или иначе…       Шумел говор одних и тех же односельчан, землекопов, одни и те же шорохи, трели леса. Средь «содержательных» разговоров c простыми работягами Ева не знала мира вне леса, и не особо понимала, чем могла она там помочь. Хотя она была вовсе не против, нет. Это было бы замечательное похождение. Но продолжать нести свой долг перед теми, благодаря кому стала сама собой из брошенной на погибель сироты. Защитить и поддержать тех, кого должна, хотела… умела, без смущения за скудный опыт. Это и было её испытанием. С которым она справлялась, неизменно подпитывая чувство собственного достоинства.       Однако, сложись жизнь хоть чуть иначе… если это было вообще возможно. Если б Нему не пришлось покидать вот так, юная Ева верила — отец бы не пошёл против её желания стать королевой.       И твёрдо верила, что лишь она станет ею. У неё была цель, которая стала более острой и ясной с тех пор, как прошлая жизнь была уничтожена. Это был только первый раз, но отребье мешало жить ей ещё тогда. Ева решила, что уберёт его со своей дороги.       Её борьба ещё не окончена.