Прощание

      Распахнув парадную дверь, он выскочил из дома и тут же с силой пнул первое, что попалось под ногу - помятую пивную банку, валявшуюся в полуметре от урны. Превозмогая сопротивление бушевавшего в голове урагана, мелькнула мысль: хорошо, что хватило ума не пинать бетонную мусорку.       На весь двор раздался треск, банка прогрохотала по поребрику и приземлилась в занявшую половину дорожки лужу. От удара и разлетевшихся брызг поверхность воды моментально пошла рябью, смешавшей с чёрно-синими кругами отражение угрюмого осеннего неба.       Не дожидаясь, пока кто-нибудь выглянет из окна, чтобы посмотреть, кто это средь бела дня так расшумелся, он, вспахивая взглядом асфальт под ногами, стремительно зашагал прочь от парадной, от передразнивающих друг друга лестничных пролётов. От квартиры. Той самой, где всё хорошее и радостное сгнило и обратилось в прах.       Как только он покинул неприятно пахнущую полутьму подъезда, на него накинулся холодный ветер. Он принёс с собой запахи мокрой земли и опавших листьев - запахи, как ему казалось, гнетущие сами по себе, - посеял мурашки на коже. Теперь полы его расстёгнутой куртки, которую он полуосознанно накинул перед выходом, развевались по сторонам, а он шёл и шёл вперёд, не намереваясь в ближайшее время останавливаться.       "Господи, – думал он, привычно обращаясь к сущности, в реальность которой практически не верил, – Господи, неужели это в конце концов случилось? Нет, не может быть. Наверняка это её очередная выходка. И ведь даже не пришла, чтобы увидиться - просто позвонила и через минуту разговора бросила трубку! Не может это так прекратиться." Всё должно, всё обязано встать на свои места. Ведь когда-то всё было так хорошо, ведь казалось, что счастье никогда не кончится... Что случилось?       Челюсти его непроизвольно сжались, на лице, словно очертания леса сквозь густой туман, проступала гримаса отчаяния. Он смотрел на дорожку перед собой, на серую ленту с вкраплениями мелких камешков - и видел её.       Вместе с ней он видел множество других вещей, заметных только разуму, но не взгляду: время, текущее с разной скоростью и в разном направлении, тепло, растворённое в сухом воздухе, и холод, выпадающий в осадок где-то на дне и глубоко внутри; текстуры - мягкое, бархатное, твёрдое, скользкое и колючее. Затем занавесь отдельных образов, как бы защищавшая от лицезрения всей картины, упала - и он увидел всё, что оставил позади и что, по-видимому, теперь потеряно навсегда.       Девушка. Самая обыкновенная, если не присматриваться. Но он-то знал, что скрывает это стройное тело, всегда чуть опущенная голова, эти разноцветные платья - в цветочек, в полоску, - этот хвост золотистых волос. Глаза, взгляд которых - проникающий в тебя мистический дух тёмной лесной чащи. Улыбка - страсть, проглядывающая сквозь мутное стекло.       Вся её сущность - чистый свет, казалось, пробивавшийся сквозь кожу.       Не имеет совершенно никакого значения, как долго они чувствовали, как хорошо им друг с другом и как идеально совпадают рисунки их душ - в таком состоянии, как известно, время перестаёт быть неизменным и подвергается сильнейшим метаморфозам. Гораздо дольше они были знакомы, медленно сближались, проникая друг в друга нитями разума и сердца. В определённый момент связь оказалась так тесна, что сохранять видимость обычной дружбы для обоих стало просто невозможно. Они знали друг друга по крайней мере в половину так же хорошо, как знали себя сами, и видели невероятное сходство между собой и человеком, так горячо любимым и желанным. Чувство взаимного магнетизма стало таким привычным, что вплавилось непосредственно в картину мира и стало обязательным условием существования. Он уже почти не обращал на это внимания, ибо где-то глубоко внутри угнездилось понимание, что так и должно быть.       А затем, по щелчку пальцев мифической богини судьбы, всё повернулось вспять.       Старое разногласие, замеченное очень рано, но непоколебимо устойчивое перед любой степенью доверия и любви. Оно создало между ними трение - как выступ на корпусе, нарушающий идеальную аэродинамику ракеты, мешает ей взмыть сквозь сопротивление атмосферы к звёздам. Точка трения нагревалась всё жарче, своим теплом она питала другие - те, что потусклее, что не имели шансов против единства сердец.       Вряд ли кто-нибудь из них замечал, как мир, в котором они существовали, делался менее красочным, темнел, а внутри становилось прохладно и неуютно. Дела как будто продолжали идти своим чередом, и единая с его существом любовь продолжала быть обязательной частью окружающего. Но теперь она чувствовалась как что-то обособленное, очень формальное и как будто неуместное между ними. Каждый раз, когда его разум натыкался на это ощущение, он с безотчётным страхом глушил его голос, пытаясь думать о чем-нибудь другом или убедить себя, что пройдёт время, и всё изменится, встанет на свои места...       Он всё шёл и шёл, чуть наклонясь вперёд, навстречу ветру, который после короткой передышки стал с новой силой трепать его за одежду. Он будто кричал ему: "Остановись! Не думай, перестань вбивать в себя эти мысли! Оглянись, посмотри, какое всё вокруг живое, настоящее, стоящее тысячи мгновений, которые ты вспоминаешь!". Но не помогало. Тогда холодный воздух проник сквозь ткань и провёл ознобом по его телу. Он лишь запахнул куртку и шёл так дальше; казалось, с каждым шагом он съёживается, плотнее кутаясь в одежду. Как могла исполненная такого совершенного счастья история окончиться вот так, в слезах и холоде?..       Он дрожал, обхватив себя руками, словно утешая. Он был уже на тротуаре, мимо ехали автомобили, изредка встречались другие люди. Плыли где-то на грани видимости дома. Одинаковые, серо-кремовые. Но он не замечал ничего. Только серую ленту под ногами, которая, как плёнка с записью его собственных мыслей, продолжала мерно проворачиваться. "Хватит", – сказал телефон её голосом. "Уходи. Я больше так не могу."       Откуда-то с невообразимой высоты на дорогу упала капля. Вторая разбилась о его щёку. Затем ещё. И ещё...       Капли скатываются по лицу. Боже, неужели я хочу всё вернуть?       Он ведь клялся себе, что теперь ничто из прошлого не всколыхнёт его, ему всё равно, он-то уже давно всё про себя решил, а она постоянно металась между настроениями, спорами, попытками примирения. Он был так уверен, что сможет жить дальше, совершенно не заботясь о том, что оставил позади... Разве теперь не лучше, чем было неделю, месяц назад?       Он не знал. Наверняка, с полной уверенностью, он сказать уже ничего не мог. Ни о себе, ни, тем более, о ней.       Воздух стал вдруг ещё холоднее. Небо, как при ускоренной видеозаписи, торопливо заволокли серые тучи. Дождь прекратился, ветер, срывавший с деревьев последние листочки, пробирал до самых костей. Что же я теперь буду делать? Она была единственной. Чёрт с ними, с ссорами, с разницей, которая мешала нам наслаждаться друг другом - я её люблю!..       Что-то крошечное коснулось его лба, кольнуло ледяным холодом и тут же исчезло. Ещё два таких же прикосновения к носу. ...только смог бы ли я теперь, как раньше, жить с ней душа в душу? Слушать, как прошёл её день, кого она встречала, что делала?..       По лужам, оставшимся на земле от дождя, изламывая поверхность воды на множество треугольных сегментов, побежала ледяная корка. Нет.       На асфальт повалил снег. Белая дымка тут же заволокла улицу впереди и позади, укрыла шалью из снежинок его голову, куртку, тротуар вокруг него. Машины месили снег с дорожной пылью, и он превращался в нечто влажное, тёмно-серое и отвратительно чавкающее. А он всё шагал, не замечая вещей, что как будто творились где-то там, далеко, во внешнем мире. Снежинки липли к его лицу, таяли и всё стекали по щекам к подбородку. Я потерял такую огромную часть своей жизни... Что ж, сам виноват. Сколько мне теперь мучиться? Господи, а ведь самое тяжёлое ещё впереди. Она не вернётся. И никто не полюбит меня так же. Никто не будет так же добр, заботлив. Не будет знать меня так же хорошо. На её месте не будет больше никого. Я один.       Сам того не осознавая, он шёл всё медленнее. Снег прекратился. Куда-то исчезли люди, машины - вообще что-либо не скованное вечной неподвижностью. Он остался один на один с пронизывающим ветром, снегом и роем своих мыслей.       Он непроизвольно остановился под полуаркой сгорбившегося над троутаром фонаря. Тот не светил, а, как и он, стоял, запорошённый снегом, и отдавал последнее тепло окружающему морозу. Солнца не было видно, на город будто опустились слабые сумерки.       Он не думал сейчас о друзьях, о наличии которых, впрочем, сложно было говорить однозначно. Не думал о семье, души в нём не чаявшей - когда мы ценим вещи, данные нам с самого начала? В его изнывающем от тоски разуме трепетала обессиленной птицей одна-единственная мысль: это конец.       Он сел на корточки. Обхватил голову руками. Мысли, уже будто призрачные, посторонние, невесомой ватой медленно оседали куда-то на дно сознания, оставляя ледяную пустоту. Вдруг в самом сердце этой пустоты, в другом её измерении, где до сих пор бушевал ураган, стало зарождаться нечто прямо ей противоположное. Центр пустоты раскалялся, брал контроль над ним и его телом. Разум оставил его совершенно.       Лицо свело гримасой страдания, и он заплакал. Негромко, надрывно и отчаянно.       Горячие капли бежали по щекам, согревая заиндевевшую на морозе кожу, свешивались с подбородка и падали на заснеженный тротуар, оставляя в белом холодном слое маленькие круглые проталинки.       Для него, полностью погружённого в скорбь о прошлом, часы, минуты и секунды не значили совершенно ничего; он не смог бы и приблизительно сказать, много ли времени так провёл.       Внезапно в его выжженном смятением мозгу зародилось странное чувство, которое словно двигалось против течения: оно разительно отличалось от всего, что он испытывал до этого. Чувство это странно успокаивало; оно заставило его тело перестать дрожать от рыданий, глаза - источать слёзы. И когда он прислушался к нему, оно стало понемногу перерождаться в мысль. А честен ли я с собой? Действительно ли я скучаю по ней, а не по тем временам, когда мы были друг другу ближе брата с сестрой?       Что-то случилось с воздухом в тот момент. Руки перестали его чувствовать, как будто их опустили в воду температуры человеческого тела. Неужели я бы правда пошёл и попытался всё вернуть? В полной мере хотел бы этого? Стало чуть-чуть теплее. Он почувствовал, как намокшую голову что-то греет, и с трудом поднял рассеянный взгляд. Сквозь щель в облаках пробивался и падал на него тонкий, блёклый солнечный луч. Вряд ли.       Он покачал гловой и закрыл лицо ладонью.       Всё, что он любил, к чему так рвалась его душа - в прошлом. А значит, больше не существует. И он, будучи несовершенным представителем рода человеческого, которому подвластна лишь незримо малая часть пространства, ничего не сможет сделать, чтобы всё это вернуть - пусть хоть расшибётся. А в настоящем уже не осталось ничего достойного быть причиной таких терзаний. Так для чего всё это? Можно ведь провести всю оставшуюся жизнь, вызывая в памяти невыносимо болезненные образы того, что мертво и никогда уже не оживёт. Неужели так ничтожна вероятность того, что когда-нибудь я снова обрету счастье? Не такое, как это, но и не меньшее, а просто другое, новое? Нет!       Носившийся где-то высоко в небе ветер разорвал бесконечное покрывало туч, и солнце окатило землю жёлтым теплом. Следы, которые его слёзы оставили в снегу, стали сначала понемногу, а затем всё быстрее расширяться. С крыш и деревьев полилась талая вода, воздух заметно нагрелся.       Он встал с колен, растирая красные от холода руки. Сделал шаг, другой. Пошатнулся, но устоял на ногах. Тело его будто медленно наливалось силой вместе с окружающим миром. Но всё это он по-прежнему не замечал - течение мыслей не давало чему бы то ни было постороннему проникнуть в его разум. Это ведь так просто. Я потерял очень многое - это верно; но не может такого быть, чтобы это было единственным во всём мире, что было предназначено для меня. И вообще, было ли оно моим с самого начала?..       Он всё увереннее шёл вперед. Под ногами снова плескались лужи, по сторонам нависали редкие голые деревья. В воздухе запахло нагретой почвой, сохнущей древесиной и новизной. Как же глупы были эти обмены оскорблениями, злость друг на друга - часто я ведь даже не мог толком объяснить, что в ней так меня раздражает. Никто не был виноват, никто. Пора понять, что всё это прошло, и оно в прошлом - оттого так и называется. Это было замечательно - но только было. Оно не стоит тоски - только приятных воспоминаний и учения на ошибках.       На деревьях незаметно набухли и взорвались зеленью почки. Солнце высушило лужи, и асфальт из почти чёрного стал светло-серым. Раздались радостные птичьи трели, тёплый воздух наполнили сладкие цветочные ароматы. Природный оркестр, почувствовав прилив счастья и уверенности в будущем, радостно заиграл на все лады. Прочь грусть! Отбросить сожаление, печаль - всё в печь, в костёр, сквозь миллионы километров - и в кипящее ядро Солнца! Мир полон загадок, удовольствий, испытаний, соблазнов - вперёд! Жить, а не существовать, питать любовь, а не хоронить её!       Он быстро и ритмично шагал по улице, устремив сверкающий радостью взгляд далеко в серо-зелёную перспективу. Дышалось глубоко и свободно, жаркий воздух ласкал ноздри и лицо. Ему стало жарко, он одним движением сбросил куртку и повесил на предплечье. Лёгкая улыбка, пробившись на поверхность, легла на его губы. Родная моя, дорогая... Ах, как нам было хорошо. Но больше уже не суждено. Будь же счастлива в твоём новом мире, и пусть воспоминания не приносят тебе боли. А я буду счастлив в своём. Я так хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Чёрт, но как же всё-таки жаль, что не суждено. Как же жаль. Как жаль...       Он очнулся.       Он остановился и огляделся вокруг.       Что это за место?       Он забрёл в квартал, где бывал всего раз или два, и очень плохо знал, где проходит какая улица и куда все они ведут. Как губоко он погрузился в собственные мысли...       Всё то же хмурое осеннее небо висело над городом, отражаясь в редких лужах на троутаре и проезжей части. По сторонам дороги стояли деревья, некоторые ещё были покрыты частями уже вышедшего из моды красно-жёлтого наряда. Прохладный ветер, пахнущий влагой и опавшими листьями, скользнул под футболку, и он, вздрогнув, поспешил надеть куртку. Тут же прежние мысли гигантской волной накатили на него. Он, словно взглянув ночью в звёздное небо, осознал, как далеко ещё до того момента, когда он сможет собраться с духом и сказать себе, что всё то, что недавно пронеслось у него в голове, правда. Как далеко до той уверенности, что прошлое его больше не тревожит - уверенности в этот раз оправданной.       Будет ещё тоска. Будет тяжело, смысл существования в пустом мире будет ускользать от понимания, и, вероятно, новое счастье отыскать будет куда как непросто.       Но теперь, пройдя через всё это, он понял, что ничто не было зря. Ни прошлое, ни та мысленная грань, очень опасная, через которую он только что чуть не переступил. Пусть воспоминания приходят и уходят, оставляя зарубки на его седце - он с готовностью встретит и отпустит их. И сам будет идти дальше.       Вперёд.