И в беспамятстве

Личный дневник адмирала Кирка Звёздная дата 7990 Лишённый обычной возможности заполнять еще и дневник в компьютере, я чувствовал себя неуютно. Слишком глубоко укоренилась во мне привычка даже личное разделять на официальное, то, что заносили в базы данных ЗФ, и неофициальное, доверяемое лишь бумаге. К слову, ее с большим трудом удавалось добыть в Федерации. Мне было жаль блокнота, который служил мне только полгода до того, как сгорел вместе с «Энтерпрайз» в связи с известными событиями. Там не было написано много: из-за потрясений, выпавших на мою долю в тот период, мне было сложно не то что записывать — но даже думать о том, чтобы сесть и погрузиться в собственный внутренний мир. И все же на страницах содержалось несколько записей — молчаливых свидетелей моей потери, которые мне было бы интересно перечитать спустя несколько лет. Но по сравнению с тем, что в итоге произошло и что я приобрёл обратно, думая, будто безвозвратно потерял, сгоревший дневник был наименее существенной жертвой: сейчас я чувствовал необходимость если не восстановить по памяти те записи, то по крайней мере зафиксировать события и чувства, которые тогда я не мог выдавить даже на бумаге. Мне всегда сложно начинать новый блокнот: кажется, что надо записать все полно и подробно, так, будто в моей квартире на Земле не лежит ещё стопка разномастных тетрадей; и я ударяюсь в словоблудие вместо того, чтобы перейти к сути. Возможно, что я просто бегу от рефлексии: как бы мне ни хотелось думать, что я Джеймс Т. Кирк, и страх лишь придаёт мне сил, иногда я поддаюсь ему, как и все люди, и избегаю предмета, который его вызывает. Но позволить себе роскошь долго бегать от этого я не мог никогда. Сегодня мне — и всей команде — было позволено увидеться со Споком, поскольку, по словам вулканского целителя, он практически восстановил все когнитивные функции. Я попросил наших друзей задержаться на несколько минут. Не думаю, что кто-то из них удивился, только скривился старина Боунс, но это было данью привычке, нежели действительным неудовольствием с его стороны. Я не особо запомнил окружающую обстановку: иногда мне кажется, что все на Вулкане сделано из песчаника, и госпиталь не был исключением. Да и весь мой мир сузился в тот момент до закрытой двери с неожиданно вычурной кованой ручкой, некогда блестящей, а теперь тусклой и бесцветной. Мои пальцы на ней казались чужеродными, когда я нажимал ее, чтобы войти наконец в комнату. Спок сидел за узким столом в белой хламиде — может быть, даже той самой, что я видел на нем в тот день. Он поднял голову; на лице его было отстраненное выражение, которое он обычно приберегал для незнакомых ему людей. Спок меня не вспомнил. Я понял это сразу и беспомощно оглянулся на дверь: было бы проще, будь тут Боунс, Скотти… Я бы спрятался за их голосами. — Добрый день, адмирал. Меня проинформировали о вашем визите, — сказал Спок и указал на несколько стульев по другую сторону стола, — присаживайтесь, для беседы нам отведен час. Я посмотрел на свою руку и медленно разжал кулак: не знаю, когда я успел его сжать. — Спок, — выдохнул тогда я. Не мог не выдохнуть. Он посмотрел прямо мне в глаза: его взгляд был похож на тот, которым он одарил меня после Колинара. Только в этот раз в нем было настоящее, совершенное спокойствие. Никаких подавленных эмоций. Я почувствовал тогда… Я затрудняюсь дать название этому. Лучшие худшие времена продолжались: Диккенс был одарен пророческим гением. До этого момента я пребывал в иллюзиях, что, раз сразу после Спок вспомнил моё имя, то и восстановление памяти пройдёт легко и быстро — или, по крайней мере, он вспомнит меня быстрее прочего. Тем больнее было их крушение, особенно после того, как гораздо менее осязаемая надежда на его воскрешение оправдала себя: не могу сказать, что я на самом деле верил в эту возможность. Я прекрасно помню, насколько разбитым тогда был, и моя деятельная натура умирала с каждым вдохом не только от осознания окончательной потери, но и от невозможности что-либо изменить. Я подумывал уже о том, чтобы отправиться к Хранителю и пытаться изменить прошлое — в таком отчаянии я находился. Поэтому неудивительно, что я ухватился за слова Сарека о переселении душ, как утопающий за соломинку. Я не верил ни в реинкарнации, ни в душу: это было предметом моих долгих споров со Споком. Но Спок в них верил, и то, что я совершал, было либо моей попыткой отдать дань его памяти, либо экстравагантным способом самоубийства. Я потерял все — так мне казалось, когда фотонная торпеда с его телом оставляла сверкающий след по пути к Генезису. Следуя излюбленному им вулканскому мистицизму, я должен был заплатить равноценно за попытку его возвращения. Я был готов к тому, что смерть заберет и Боунса, чтобы сделать расплату более полной. Я был готов и потому омерзителен самому себе. Я поверил, что цена была оправдана, когда Спок — ничего не помнящий, только пришедший в сознание — назвал мое имя. Я боялся, что наброшусь на него под взглядами вулканских жрецов, или, быть может, заплачу. Никогда еще я не благодарил свою капитанско-адмиральскую личину так сильно: она не позволила мне такой вольности. Сегодня сомнение обрушилось на меня с новой силой. Я боюсь — спустя две страницы я наконец могу признаться в этом себе, — что он никогда не вспомнит. Звездная дата 8090 Неделю я находил себе массу занятий: помочь Скотти с ремонтом нашей новой посудины, пообивать с Боунсом пороги вулканского госпиталя ради пополнения аптечки… Да мало ли найдется дел, если хочется занять руки и отвлечь ум от единственно интересного ему предмета? Целитель нашел меня, пока я прикручивал какую-то из панелей внутренней обшивки корабля. Сказал в исключительно вулканской манере, что когнитивные функции Спока восстановились полностью и теперь проводится его обучение. И для восстановления социальных навыков ему необходимо общество, ежедневно, с пяти до шести вечера, начиная с завтрашнего дня. Сначала я спросил, можно ли принести трехмерные шахматы, и, получив утвердительный ответ, решился задать тот вопрос, который так старательно не обдумывал всю неделю: — Скажите, целитель Скорн, есть ли вероятность, что его память восстановится в полном объеме? Мне часто казалось, что Спок слишком старался быть вулканцем — и превосходил в подавлении эмоций всю свою расу. По лицу Скорна в этот момент я мог прочитать больше, чем по Споку после его Колинара. Впрочем, это могла быть и выучка опытом. Так или иначе, мне не требовался уже его устный ответ, когда целитель заговорил: я понял все, что он мог бы сказать. Сейчас я уже успокоился. После того, как попрощался с целителем, после того, как ссадил костяшки о стену, мазнув по ней кулаком, и после того, как сходил к Боунсу за кожным регенератором, получив вместе с ним порцию бренди (я не знаю, где он всегда его берет) и отменного сарказма об адмиралах, которые только и делают, что пытаются себя убить. Почему-то именно сегодня мне хотелось вспоминать. За себя и него — раз один из нас лишен этой возможности навсегда. Я не мог (и все еще не могу) запереть свою память, множество разрозненных мгновений встают под закрытыми веками, жужжат, как рой потревоженных ос. Их слишком много, а укусы их не менее болезненны, чем ядовитые жала. Я утащил у Маккоя еще немного бренди, поэтому я более словоохотлив, чем обычно — и, может быть, чуточку более поэтичен. Спок разделил со мной столько моментов. Мне кажется, он видел меня абсолютно любым — и принимал это. Он видел меня пьяным, страдающим, смеющимся, охваченным страстью — он разделял со мной все. Мы могли обменяться взглядами и сказать друг другу больше, чем я мог бы выразить словами. Я помню, как учился понимать его, как завоевывал доверие, преданность, дружбу. Душу, тело. Это была сложная игра, и я принял вызов жизни с азартом и готовностью молодости. Я отдавался этой игре без остатка, и когда в конце ее я получил вожделенный приз, я не испытал ничего, кроме бесконечного счастья. Восемь лет, чтобы увидеть, наконец, как он сдается мне. Как склонилась его голова, всегда гордо поднятая, как его пальцы прикоснулись к моим, как выгнулась шея, когда я поцеловал ее, мокро, по-человечески. Впрочем, следующие двенадцать лет взаимности были прекрасны: я смаковал этот подарок жизни, неторопливо (куда мне было бежать теперь) распаковывая его, снимая год за годом все больше оберток с него — и даже не замечал, как он снимал шелуху и с меня. Мы учили друг друга. Открывали что-то новое каждый день. Он знал обо мне больше, чем кто бы то ни было. Он понимал меня лучше Боунса. Здесь я могу признаться: я не знаю, что мне делать. Я не знаю, какую игру затеяла судьба на этот раз, и не знаю, выпали ли мне счастливые кости: он жив, но я для него незнакомец, который опять будет вторгаться в личное пространство. Опять будет опускать «мистер» и отравлять своими человеческими эмоциями его непоколебимую вулканистость. Как бы я ни молодился, у меня вряд ли есть восемь лет — и силы на них. Я предпочитаю смотреть на свои возможности трезво даже после половины бутылки. Это не значит, что я не буду пытаться до тех пор, пока от меня не останется ничего. Спок сказал мне в последнюю нашу ночь, чтобы я не смел сомневаться, что он всегда будет моим. Он отравил меня собой тогда. И раньше. Я брал себе вулканцев в первые помощники после его ухода на Колинар — ни один не вызывал во мне ничего, кроме глухого раздражения. Ни один из них не был Споком. Но в тот момент, когда он вдруг совсем отбросил все свои установки, когда говорил прямо, когда в его голосе дрожали настоящие, не подавленные чувства — он на самом деле поднес мне чашу яда, и я радостно припал к ней. Я жадно глотал его, захлебываясь и задыхаясь. Я тоже потом говорил ему что-то, когда мы оба уже срывались на горячечный шепот. Я мог бы сказать, что щедро делился с ним его же отравой. Пока глубоко и долго целовал его, пока расстегивал бесконечные застежки его вулканской одежды, которую предпочитал он, — и которая всегда жутко меня возбуждала. Он должен был впитать свой яд кожей, пока я выписывал на ней какие-то иероглифы языком, а он смотрел на меня широко распахнутыми, темными глазами. Или, может быть, Спок принял его вместе с моим членом, когда ни он, ни я не могли больше терпеть ласк и срывались в беспорядочные толчки. Каждым засосом, каждым движением губ я клеймил его — и он радостно принимал свою принадлежность. Я не помню, чтобы он раньше был настолько же открытым и громким: даже во время пон-фарр он молчал и, наверное, сражался за каждую секунду контроля. Я не мог знать тогда, что это было нашим прощанием. Хотя воздух и был пропитан обреченностью, мы так привыкли к постоянному присутствию смерти рядом, что не оборачивались и не стеснялись ее, притаившейся в темных углах. Я не мог знать, что она захочет подержать его в своих объятиях так скоро — и тем более не мог знать, что она решит отпустить его, выпив всю его память. Может быть, она тоже отравилась им, не смогла вынести его воли к жизни — и забрала все, что только могла. Где же Боунс добывает свой бренди? Мне не помешала бы еще одна бутылка, чтобы продолжить: я чувствую, что трезвею. Звездная дата 8290 Не очень хорошо помню, что содержит в себе предыдущая запись. Не могу даже перечитать, поскольку очки я так и не починил. Я и пишу-то практически вслепую. Может, это и к лучшему: кто знает, не захотел бы я вырвать эти страницы. Я хожу теперь к Споку каждый день, с пяти до шести вечера. Вулканцы считают, что часа общения вполне достаточно. Я точно знаю, что за час невозможно сыграть партию в трехмерные шахматы, и поэтому наша игра длится уже четвертый день. В такой длительности, возможно, виноват еще и я, поскольку не могу перестать болтать во время игры и не даю Споку сосредоточиться. Этот Спок еще не привык ко мне, не выработал четкой стратегии по абстрагированию от нелогичных землян, а потому его возможно отвлечь. У моего Спока ушло полгода на то, чтобы научиться погружаться в игру, и еще с год, чтобы осознать: шахматы никогда не были целью, а лишь способом начать беседу. Хотя я осознавал, что это один и тот же человек — вулканец, — я не мог перестать разделять его на того и этого Споков. Целый день я ловил себя на этом. Смерть изменила его; я чувствовал это в его речи, в его реакциях, в том, как он теперь двигался. Я думал, не был ли бы он таким, если бы был лишен моего влияния все эти годы? Если бы не пошел в ЗФ, а остался в Вулканской академии наук? Могло ли бы это быть лучше для него, если бы его вулканская половина оставалась единственно значимой? Даже сейчас я не мог отказаться от него — где-то внутри, за маской спокойствия, за новыми мелочами я чувствовал его душу и не мог не тянуться к ней. Видит Бог, я чертов эгоист. В первую неделю такого часового общения я относился к нему, как к неизлечимо больному. Был неизменно предупредителен, придумывал темы для общения, не затрагивающие его отсутствующую память, не опускал «мистер» и даже не реагировал на «адмирала» в ответ. Я вежливо улыбался, сдерживал все остроты, которые приходили мне на язык, тщательно соблюдал личное пространство и не лез в душу. Но в каждой его фразе проскальзывал тот, прежний Спок, я узнавал его в обертонах голоса и в сложных конструкциях, пусть он и не выпаливал их с прежней скоростью, а раздумывал над каждым словом. Да что во фразе: он тянулся к королеве длинными пальцами, а я стискивал ладони под столом, чтобы не прикоснуться нечаянно, не смутить, не… Долго так продолжаться не могло. Спок был здоров, и физически, и ментально, и мой разум сопротивлялся своей же иллюзии. Я осознал это очень четко, когда практически взорвался на очередное безликое «адмирал». Я больше не мог жалеть его и не желал быть образцом вежливости, о чем и сообщил ему далеко не в деликатной форме. Почему-то последующий диалог сохранился у меня в памяти настолько отчетливо, что я вряд ли забуду его и через пару лет и имею возможность привести его здесь дословно. — Я никогда не просил этого от вас, адмирал, — сказал он, — более того, чем естественнее вы будете вести себя со мной, тем выше вероятность, что память восстановится хотя бы частично. От его слов я растерял весь свой запал, и надежда, которую я не желал больше знать, снова проросла во мне. Я не знал, что ответить, и вид мой, наверное, был комичен. — Но целитель Скорн сказал мне, что надежды практически нет, — я сам удивился тому, как слабо звучал мой голос. — Адмирал, я уверен, что целитель-вулканец не мог сказать такой фразы. Мне известно, что он оценивает вероятность этого события как 1:237,5. Я же могу предположить, что шансы существенно выше озвученной им цифры. — Почему? — мой голос уже понизился до еле слышного шепота. Я не очень понимал, что со мной происходило, но ощущение важности момента захватило меня с головой. — Потому что он не располагает всей информацией о состоянии глубинных слоев моей памяти, — Спок прервался на несколько секунд, и я затаил дыхание, лишь бы не спугнуть его. — Целитель Скорн не учитывает, что я не только вулканец, но и человек. Его оценка была бы абсолютна верна для полноценного вулканца. Но моя человеческая половина, как оказалось, более лабильна*, а потому способна восстанавливать отсутствующие участки памяти не логическим путем, а ассоциативным. — Что ты помнишь? — я еле заставлял свои губы шевелиться, и Споку пришлось наклониться ко мне ближе, чтобы разобрать мои слова. — На данный момент ничего конкретного, адмирал. Обрывки фраз, ощущения, цвета… — он замолчал, но я ясно уловил невысказанное «эмоции», — у меня нет логических оснований для такого вывода, но большая часть их, должно быть, связана с вами по неизвестной мне причине. Должно быть, на моем лице отразилось что-то, потому что Спок снова приподнял бровь. — Я верно экстраполирую, что вы можете предположить, с чем именно связана эта особенность? Я мог только кивнуть: совершенно не представлял, как сообщить ему. В тот момент я был потрясен не только темой разговора, но и тем, как он открывался мне, как доверял, ничего толком обо мне не зная. Ему сообщили, что я адмирал Джеймс Кирк и что я тот, кто спас его — но ничего сверх этого. Я тоже не объяснял ему ничего; и в этот момент мне в голову пришла мысль, что лишать его даже крох информации было неправильно и жестоко с моей стороны. Пусть я и не воспринимал его как «моего» Спока, но я требовал от него доверия и преданности, не доверяя сам, хотя ему приходилось намного сложнее, чем мне: у меня, по крайней мере, были друзья. Эти мысли заставили меня поднять на него взгляд и заговорить: — Да, Спок, есть по крайней мере одна причина… — я замолчал ненадолго, подбирая слова, — мы были близки в течение более, чем десяти лет. — Вы не могли бы уточнить, какой именно вид отношений подразумевает ваше высказывание? Мы с вами были друзьями? Я подавил желание спрятать лицо в ладонях и лишь с усилием потер лоб. — Нет. По крайней мере, Спок, не только друзьями. Мы состояли в романтических отношениях. Это высказывание ошеломило Спока настолько, что он не сумел сдержать шумного вдоха: в любой другой ситуации я бы порадовался его потере контроля, но сейчас чувствовал лишь опустошение и несвойственную мне апатию. Хорошо, что отведенный нам час подходил к концу, и неловкое молчание продолжалось лишь несколько минут до того, как целитель постучал в дверь. Между тем, до предполагаемой даты отлета остается всего лишь неделя: Скотти сегодня сообщил мне, что совсем скоро клингонская посудина будет готова довезти нас до Земли. Я не знаю, что точно будет ждать меня там. Сперва суд, — понятно, что ЗФ не сможет спустить прямое неповиновение — а дальше? Наказание вряд ли будет слишком строгим; учитывая былые заслуги, меня не посадят в тюрьму. Отставка, вероятно, если не случится еще чего-то непредвиденного, и я случайно не спасу пару-другую галактик. Честно говоря, я никогда не размышлял над тем, что мне делать вне ЗФ. После второй пятилетней миссии мы со Споком отошли от полевой работы. Снимали апартаменты недалеко от Академии, где вколачивали в юные горячие головы основы тактики и стратегии, а летом уезжали в какой-нибудь рекреационный уголок, где еще осталась природа, и проводили там время; иногда вдвоем, иногда с Боунсом. Но сейчас, в одиночестве, куда мне податься? Завести конюшню, как мечталось когда-то в юности, и играть на скачках? Отправиться сюда, на Вулкан, и проводить время в попытках заново построить отношения со Споком и беседах с Сареком и Амандой? Бесполезно размышлять о том, что еще не произошло. Я не раз имел возможность убедиться, что у Бога на меня свой план — и кто знает, как развернется полотно событий на этот раз. Звездная дата 8390 Не уверен, что в ближайшие дни мне будет легко найти время для дневника: через несколько часов мы покинем Вулкан, и хоть я и надеюсь на спокойный и быстрый перелет, практика показывает: что-нибудь обязательно случится. Да и интуиция заставляет меня немного волноваться: как всегда, когда приближается какое-то приключение. Я проснулся сегодня очень рано, и теперь коротаю время в ожидании. Корабль готов настолько, насколько это было в наших силах: большую часть ремонта мы провели сами. Скотти почти выучил клингонский, пока занимался калибровкой двигателей и настройками: я слышал, как он ввернул пару ругательств на этом языке, когда какая-то балка упала ему на ногу. Мы провели ревизию всего, что было на корабле, выкинули половину и запаслись нашим провиантом и медикаментами. Судя по количеству коробок с эмблемой медицинского отдела, которые Боунс утаскивал внутрь, он планирует давать нам пищу внутривенно: они займут все доступное пространство, и на еду не останется места. Накануне я завершал все свои дела на Вулкане. Ходил попрощаться со Споком, я имею в виду. На самом деле, я не навещал его пять дней до этого — с ним общались наши друзья. Я пришел к Споку на следующий день после того диалога. Не знаю, чего я ожидал (опять попадаюсь в одну и ту же ловушку иллюзий): может быть, что наши беседы станут теплее, что он оттает в ответ на мое доверие. Я бы хотел этого, зачем скрывать, хотя и понимал, что прошло слишком мало времени. Хотя я не мог объяснить для себя сам факт этого диалога ничем иным, как доверием с его стороны; в конце концов, даже его целитель не знал тех вещей, которые Спок сообщил мне. Я не ожидал, что Спок встретит меня на пороге комнаты и заслонит собой дверной проем. Он посмотрел на меня и сказал: — Адмирал, я вынужден просить вас об одной услуге. Я заверил его, что, конечно же, выполню все, что в моих силах и не противоречит закону уж слишком сильно (это была неловкая попытка пошутить: закон перестал волновать меня очень давно, и ему было об этом известно). Спок шутку проигнорировал. — Мне требуется некоторое время, чтобы принять ваше вчерашнее высказывание о природе связывавших нас отношений. И насколько я знаю, кроме вас здесь находятся еще несколько человек, которые являлись моими товарищами по службе: я бы хотел провести время на этой неделе с ними. Для Спока не было характерно опускать логические связки между двумя предложениями, отчего его речь обычно казалась слишком многословной. Но в этот раз, возможно, он волновался, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы связать обе его фразы и понять суть его просьбы. Когда же смысл дошел до моего сознания, меня качнуло в сторону. Я оперся о стену и прикрыл глаза. — Хорошо. Хорошо, я… пойду, пришлю к тебе Боунса или Ухуру вместо себя. Я уходил прочь от неподвижно стоящего Спока и чувствовал себя лет на двадцать старше, чем был еще с утра. Я прислал ему Ухуру: слушать сарказм Боунса я был не в состоянии. Поэтому оставшиеся дни я занимался тем, что усиленно готовил корабль к отлету. Кажется, я даже несколько похудел, пока помогал с ремонтом и переноской вещей. Я запретил себе думать о Споке и полностью погрузился в работу. Это было единственным вариантом: если бы я продолжил размышлять об этом, я погрузился бы в то состояние, когда в принципе не мог бы действовать. Но вчера я понял, что будущее мое слишком туманно, чтобы я мог позволить себе роскошь покинуть Спока на неопределенный срок, не попрощавшись с ним. Я пришел в госпиталь около четырех дня. Мне быстро удалось найти целителя Скорна и довольно легко выпросить у него возможность увидеть Спока раньше положенного времени, поскольку с пяти до шести к нему должны были прийти Сулу и Чехов. Спока, конечно, предупредили о моем визите, и он не стал противиться нашему общению, что приободрило меня: возможно, он принял для себя какое-то решение, и мне хотелось бы узнать результат его раздумий. Я лишь надеялся, что он не решил полностью вычеркнуть меня из своей новой жизни; в этом случае мое положение сильно осложнилось бы. Спок встретил меня вполне радушно — насколько можно применить это определение к безэмоциональному вулканцу. По крайней мере, он впустил меня к себе в комнату и даже предложил выпить с ним по чашке чая. Вулканский сорт чая, который был здесь особенно популярен, мне не нравился, но я все равно согласился: не стоило сейчас начинать общение с отказа. Мы вполне мирно и легко говорили о погоде и ремонте корабля, о подготовке к отлету. Во время этой беседы я пытался решить, стоит ли поднимать интересующую меня тему. Могло быть так, что он решил сделать вид, что не было ни того диалога, ни паузы в нашем общении. Но это был не его метод: он предпочитал, как и я, смотреть страху в глаза, и это сильно сближало нас в прошлом. Я очень удивился бы, если бы это не было неотъемлемым свойством его души, а только благоприобретенной привычкой. И для меня неведение всегда было худшим выбором, чем самая горькая правда. Поэтому я дождался длинной паузы в нашем диалоге, которая всегда сопровождала смену темы, и спросил его о памяти и мыслях по поводу наших отношений. Удивительно было осознать, насколько мало мы раньше говорили с ним об этом: все решалось будто само собой, а слова сопровождали только самые необходимые признания и решения. Остальное решалось либо с помощью полунамеков, либо с помощью мелдинга, что было несоизмеримо удобнее и избавляло от необходимости плести словесные кружева. Сейчас же мы в третий раз за неделю поднимали тему отношений. Спок сказал: — Я не могу принять окончательного решения относительно того, как будут выглядеть наши отношения в ближайшем будущем, и не могу на данный момент посчитать вероятность восстановления того типа взаимодействия, который был у нас раньше. Что же касается моей памяти, то я могу лишь экстраполировать, что ваше присутствие благотворно влияет на темп ее восстановления. Мне хотелось бы удостовериться, что вы не будете слишком огорчены тем, что сейчас я не могу предложить вам ничего более интимного, чем разговор. Я поспешно заверил его, что я ничуть не огорчен и что с моей стороны было бы совершенно неэтично требовать от него чего бы то ни было, чего он не готов мне дать. И это было чистой правдой: я не смог бы принять только его полного отвержения. А все остальное можно было изменить со временем. Я хотел было спросить его, что конкретно он вспомнил, но решил пока не лезть в его душу. Я покидал его одновременно счастливый и расстроенный; впервые в жизни мне не хотелось оказаться в космосе. Мне не хотелось возвращаться домой, хотя меня всегда пробивала на ностальгию по Земле, стоило увидеть ее в сводках новостей. Я мог бы остаться здесь, на жарком Вулкане. Звездная дата неизвестна, 1986 год Вот уже несколько дней мы в прошлом, и пытаемся спасти Землю — иногда мне кажется, что в моем роду были пророки, иначе откуда бы мне могла прийти мысль про спасение галактик несколькими неделями ранее? Зато я запасся здесь несколькими толстыми блокнотами и увезу их с собой в 23 век. Я перестал разделять Спока на две части как-то резко. Где-то около моста «Золотые ворота» я посмотрел на него, невозмутимого, идущего по левую руку от меня. Это было так привычно, так, словно это было всегда и всегда будет — и я понял вдруг, в этот момент, что Спок действительно здесь, со мной. Что никогда не было и не могло быть в этом теле какого-то другого, не моего Спока. Я сильно вздрогнул, когда мой мир в очередной раз делал кульбит и переворачивался с головы на ноги, и почувствовал на себе внимательный взгляд Спока. Он подвинулся ближе ко мне, смотрел прямо и открыто, и моя вселенная сращивала трещины, вновь становясь чем-то монолитным. Мы шли теперь плечом к плечу, ближе, чем позволяется обычно друзьям, и пару раз он будто бы случайно задел мои пальцы своей ладонью — но я слишком хорошо знал его, чтобы повестись на ненамеренность такого жеста. Я… *** Резкий свист открывающейся двери отвлек Джима. Он закрыл блокнот, оставив в нем ручку вместо закладки, и обернулся. — Добрый вечер, адмирал. Я не помешаю? — Спок! — Джим улыбнулся и встал из-за стола, вскидывая руку в приветствии. — Заходи. Спок кивнул и прошел внутрь каюты. Общий свет был приглушен, и стол, ярко освещенный стоящим на нем светильником, ярко выделялся. Джим пододвинул второе кресло поближе к столу и предложил Споку присесть. — Что-то срочно требует моего внимания, или ты пришел просто поговорить? — Джим сел обратно на свое кресло и откинулся на спинку, расслабляясь и массируя уставшие глаза: писать без очков было сложно. — На данный момент и экипаж, и корабль находятся в оптимальном состоянии. — Значит, поговорить? Могу предложить шахматы, — Джим потянулся было за набором, но был остановлен рукой Спока, легшей ему на предплечье. — Нет необходимости в шахматах, адмирал… — Спок замолчал, посмотрел на блокнот, — Джим, — наконец проговорил он тише обычного. Джим подался к нему ближе, попытался поймать его взгляд. Несмело накрыл лежащую на его рукаве ладонь пальцами другой руки, погладил легко, еле касаясь. Спок руку не убрал. — Спок?.. Я правильно понимаю?.. Спок прикрыл глаза. — Я буду говорить откровенно, — наконец проговорил он. — Возможно, что я никогда не вспомню всего, Джим, — Джим увидел, как от уголков его глаз побежали в стороны тонкие морщинки, — но это не значит, что я не вижу настоящего. И я надеюсь получить еще несколько воспоминаний до того, как мы будем снова рисковать жизнями. — О Господи, — пробормотал Джим, смотря на Спока — такого нового, но неизбывно знакомого, — о Боже. Посмотри на меня, пожалуйста. Спок распахнул глаза, и Джим потянулся еще ближе к нему, не отпуская его взгляда, медленно, очень медленно приближая свое лицо к его. Он не знал, что именно вспомнил Спок, и вспомнил ли хоть что-то, и потому боялся оттолкнуть, заставить закрыться от слишком резкого напора. Спок сам подался вперед, впечатался в губы Джима, запустил пальцы в его волосы, мягко массируя кожу головы — точно так, как всегда нравилось Кирку. Поцелуй становился все глубже, руки все смелее, шумные выдохи отдавались легким эхом по всей каюте.