Otherwise

— Геральт… — Замолчи.       Он толкается глубже, распластывая гладкое тело по неровной поверхности каменной стены. На её шероховатом холоде танцуют тени — рожденные горящими свечами, как единственным источником света во тьме замка, чёрные, содрогающиеся в дикой пляске. В тишине слышны только глухие стоны — всхлипы, исторгающиеся из сорванного горла, шлепки бледной кожи о раскрасневшуюся, с отметинами от широкой ладони. Лютик дрожит — в уголках век собрались слёзы, мышцы свело напряжением, руки, сжимающие чужие запястья, почти утратили силу. Он красив — особенно сейчас, и Геральту нравится, когда румянец переползает со скул на шею, когда под ладонью каменеют соски, и непослушные вихры напитываются солёным потом. Он весь нравится ему: до сжатых зубов, загорающихся золотом глаз, неконтролируемого огня, пугающего других утробного рычания. Геральт не может сдержать себя и желает Лютика всё чаще — не только когда расправляется с очередной тварью, но и под покровом обычной темноты, в ярком свете дня, неге неторопливого утра, что в их жизни редка. Это просто уговор — Геральт защищает Лютика в обмен на возможность остаться человеком, не навредив другим, но ему становится мало полученного. Хочется ещё — улыбок и смеха, тяжести головы на собственном плече, горячих ночей, когда он способен подарить иную ласку. Сейчас он почти жесток: как и всегда, и знает, чувствует, что Лютику нравится — подчиниться его силе, принять, сходя с ума от охватившего чресла возбуждения.       Отдался бы он с тем же упоением другому Геральту?       Особенно глубокое движение заставляет его застонать — длинно, сквозь скользящие по языку пальцы, и Геральт не выдерживает этого звука. Лютик ойкает — когда его поворачивают лицом, и когда лопатки вместо стены упираются в подставленную широкую руку.       Геральт не хочет, чтобы он пострадал.       Толчок тягучий — неторопливый, сладкий, вопреки обычному чёткому ритму. Геральт с трудом сдерживает себя, наблюдая за реакцией Лютика: тот распахивает глаза, изумленно смотря на него, сжимает пальцы на его плечах, сорванно шепча: — Г-геральт, что ты…       Резко и глубоко — по тому месту, где ему нравится больше всего, и снова медленно, неторопливо. Геральт ждёт, пока он вдохнет, снова посмотрит в глаза, и делает так ещё и ещё — пока Лютик не запрокидывает голову, хватая ртом воздух. Ему хорошо: налившийся член подрагивает, на закрытых веках капли слёз — вот-вот кончит, и Геральт останавливается, чудом удерживая себя от того, чтобы начать втрахивать его в стену.       Пусть хотя бы раз двинется сам.       Лютик едва контролирует себя — Геральт видит этот сумасшедший огонь, когда он поднимает веки, острое томление, непонимание. Глаза в глаза — впервые за все разы, так близко, так горячо, и когда Лютик сам пытается толкнуться вперёд, тянется к его губам, Геральт не выдерживает.       Он отчаянно желает наполнить его собой.       От рваного ритма выбивает воздух — Лютик хрипит в его губы, пока Геральт истязает податливый рот. Он сбивает ладони в кровь: спина Лютика прижата к его рукам, длинные ноги скрещены на пояснице. Они задыхаются — оба теряют себя, и возвращаются только перешагнув через черту, марая семенем себя и друг друга.       Не удержавшись, Геральт оставляет след, впиваясь клыками в нежное место за шеей.       Лютик вздрагивает — Геральт остро чувствует отголосок слабого удовольствия, когда покидает разморенное тело. Он берёт его на руки, позволяя спрятать лицо на своей груди: Геральт хотел бы услышать хоть что-то, но вечно незатыкающийся Лютик не смотрит в его глаза и молчит.       Не тем молчанием, когда нет слов.       А когда сложно подобрать верные.       Постель прогибается под их весом — Лютик замирает, когда Геральт ложится рядом, подгребая его к себе. Ведьмак напряжен не меньше — что, если мальчишка сейчас отправит его прочь? — Геральт?       Лютик отодвигается, поворачиваясь к нему лицом, и Геральт нехотя открывает глаза. Снова это жадное, изнывающее чувство сжимает грудь, крюча чёрные пальцы в сердце. Лютик никогда не отказывал ему, но Геральт видел, как отказывал другим. Он изменил уже две границы, ступив на путь, о котором когда-то не смел и думать, но пожелает ли разделить его Лютик? — Ты хочешь остаться?       Сложно придумать вопрос проще, но Геральт знает, что будет значить ответ на него. Может, для Лютика и не так важно, но он хочет верить, что беспокойство в светлых глазах ему не чудится. — Да. Ты против?       Лютик молчит — будто и не меняется ничего, но Геральт слышит, как часто бьётся его сердце. Ему самому едва удаётся сохранить лицо, когда Лютик отворачивается, шепча: — Знаешь, сегодня было изумительно хорошо.       Геральт чувствует такой прилив, что на мгновение всерьёз думает пойти и найти какое-нибудь чудище. Лютик сонно вздыхает, подтягивая к себе подушку, и бормочет, почти мгновенно отключаясь от реальности: — Спокойной ночи.       Гаснут свечи, а Геральт ещё ждёт, пока уймётся сердце. Отчего-то оно ощущается большим, очень горячим, и он старается не думать об этом, обнимая уже уснувшего Лютика.