Одиночества

      Кацуки Бакуго знает, что он самый, мать его, дикий, жестокий, опасный и могущественный ублюдок, которого можно встретить на улицах Мусутафу. Было время, когда он хотел быть героем и казалось, что жизнь разложила для него красную ковровую дорожку, ведущую прямиком к позиции про-героя №1. Это время давно прошло: взрослый Кацуки обитает там, куда редко заглядывают герои и если одни милостиво называют его линчевателем, то вторые прямо говорят, что он никто иной, кроме как злодей.       Кацуки предпочитает второе – это кажется более честным.       Еще упомянутый Кацуки Бакуго знает, что прямо сейчас умирает. Он истекает кровью в одном из грязных переулков на окраине города, гадая, сможет ли он пережить эту ночь и всё-таки дотянуть до утра. Он успевает заметить, когда лучи восходящего солнца прорезают небо и, упрямый до самого конца, слегка усмехается, считая это небольшой победой, прежде чем провалиться в вечную тьму.

***

      По крайней мере, предполагается, что она будет вечной. Однако в вечной тьме не должно быть боли и страданий, потому что его бок в данный момент болит, как сука, и это просто несправедливо! И будь Кацуки проклят, он не тот, кто будет мириться с несправедливостью!       Когда что-то острое в очередной раз протыкает его кожу, Кацуки с шипением открывает глаза, объявляя миру о себе чередой замысловатых проклятий и ругательств. Кто-то тихо ворчит на него, призывая не двигаться, и Кацуки развлекает его, изрыгая из себя всё, что думает по этому поводу. Как всегда красочно и цветасто.       То что рядом с ним находится кто-то, кто вероятно и причиняет ему все эти адские ощущения, доходит до него с небольшим опозданием, и Кацуки начинает сопротивляться с новой силой, но причуда по какой-то причине никак не хочет срабатывать.       – Да успокойся ты наконец, я только-только наложил эти швы! – отчитывает его кто-то напряженно. – Что за головная боль! Надо было всё-таки связать предварительно.       – Слишком поздно, уёбок! Убери, блять, от меня свои руки, сволочь! Я тебя…       Зрение Кацуки всё еще размытое. Он с трудом различает, что лежит на чем-то твердом и деревянном, а у стоящего перед ним человека грязные зеленые кудри и впавшие усталые зеленые глаза на исхудалом лице. Пахнет спиртом и медикаментами. Что-то металлическое сжимает его запястья – наручники?       – Да-да, ты собираешься убить меня и всё такое, я знаю, – монотонно отвечает ему мужчина. – Но не могли бы мы отложить это хотя бы до тех пор, пока я не зашью эту рану? Я потратил на эти швы слишком много времени, чтобы ты просто истек потом кровью на моём полу.       Кацуки напряженно смотрит в лицо незнакомца, затем неохотно сдается, продолжая прожигать его взглядом. Невпечатленный, парень возвращается к своей экзекуции, со сноровкой обрабатывая и зашивая ранения. Бакуго морщится, но старается не подавать вида и оставаться в сознании – он не доставит ублюдку удовольствие, показывая, как ему больно или насколько он на самом деле ослаб.       Время тянется бесконечно. Он почти пропускает момент, когда парень перестал терзать его и останавливается, поднимая руки в знак капитуляции.       – Ну, на этом всё, – удовлетворенно объявляет он, выбивая Кацуки из некого подобия транса, в который он впал, пытаясь справиться с неприятными ощущениями. – Всё еще собираешься убить меня?       Всё, на что у Кацуки остается сил – это тихо зарычать. Парень пожимает плечами.       – Как хочешь. Предложение всегда в силе.       – Я не собирался, блять, оказывать тебе услугу, ты придурок! Это была угроза!       – Как тебе будет угодно. Уйти на своих двоих ты, вероятно, сейчас не сможешь, и я сомневаюсь, что с твоим дерьмовым характером найдется кто-то, кто придет и заберет тебя, так?       Несмотря на интонацию, это скорее утверждение, чем вопрос.       – Пошел нахуй, у меня прекрасный характер! – возражает Кацуки из чистого упрямства.       – Ага, значит, есть кому позвонить?       "Ублюдок", – думает Кацуки, упрямо отворачивая голову.       – Так я и думал, – заключает парень. – Как тебя зовут, кстати?       – Ха, так я тебе и сказал!       – Ну, ты мог бы, если не хочешь, чтобы я обращался к тебе "Эй", "большой злой парень" или "недобитый злодей".       – Ты маленький… – Бакуго заскрипел зубами. – Блять, ладно! Меня зовут Кацуки. Вот, доволен?       – Не особо, но сойдет. Я Изуку. Могу я снять браслеты с твоих запястий?       Кацуки недоуменно моргает, а затем вспоминает. Его причуда не сработала! Он был настолько не в себе, что он не узнал характерные наручники, применяемые для блокировки причуд. Он не говорит об этом вслух, но ценит то, что парень спрашивает его перед тем, как прикоснуться и сделать что-то.       Кацуки протягивает руки и вскоре наручники падают на пол с негромким шумом. Теперь, когда его руки свободны и Кацуки в любой момент может дать отпор, он успокаивается и внимательно вглядывается в лицо своего спасителя. По сравнению с ним, Изуку ниже и тоньше. Бледное веснушчатое лицо, тусклые глаза, впалые щеки. Эталонный образ ботаника по меркам Бакуго, если спросите его.       Потертая толстовка Всемогущего только дополнительное тому подтверждение.       – Я буду звать тебя Деку, – объявляет Кацуки, просто для того, чтобы получить от парня какую-нибудь реакцию.       Изуку награждает его долгим и внимательным взглядом и, в конце концов, только безразлично пожимает плечами, однако на его губах витает призрак улыбки, и Кацуки кажется, будто собственная грудь наполняется непонятным теплом.       Позднее Кацуки узнает, что Мидория нашел его в том самом переулке, истекающим кровью и притащил к себе домой. Бакуго не имеет ни малейшего понятия, зачем он это сделал – когда он спрашивает Изуку об этом в лоб, тот только пожимает плечами.       "Ты выглядел так, будто нуждался в помощи," – говорит он ровным, монотонным голосом.       Кацуки с трудом борется с желанием взорвать придурку лицо своей причудой за намек на то, что он слабый и нуждается в чем бы то ни было, как он сделал бы в более молодые безрассудные годы. Потому что как бы неприятно не было это признавать… он вроде как действительно нуждался.       Однако жизнь давно научила его тому, что люди не бывают добрыми без причины. И особенно они не бывают добры к нему. Каждому что-то да нужно. И если он не говорит прямо, чего он от тебя хочет, это лишь делает его опаснее и подозрительнее. По всякой логике Кацуки не должен доверять этому человеку. Его инстинкты должны вопить об угрозе.       Но Изуку…       Изуку это нечто особенное. Странный – самое мягкое определение, которое Кацуки может к нему применить. Беспричудный маленький ублюдок должен бояться его, как огня, но Мидория относится к нему так, что порой Кацуки чувствует себя разбушевавшимся младшеклассником. Это ощущение только усиливается, когда Бакуго понимает, что на самом деле он даже не чувствует себя так, что может причинить ботанику какой-то вред. Во-первых, парень выглядит абсолютно беззащитным и травоядным. Качества, которые обычно раздражают Кацуки до усрачки, почему-то совершенно не беспокоят его, когда дело касается Деку.       Может потому что Кацуки точно знает, что это только видимость. Как бы ни хотелось признавать, у парня есть внутренний стержень и упрямый блеск в глазах, и несмотря на худощавость и отсутствие развитых мышц, слабость – последнее что Кацуки хочет ассоциировать с этим человеком.       Во-вторых, каким бы бешеным псом его не считали окружающие, но Кацуки не из тех, кто кусает кормящую руку. Изуку не только не выгоняет его к чертям собачьим после того, как позаботился о его ранах, но и вовсе ведет себя так, будто они с Кацуки давно знакомы. Его раны регулярно обрабатываются, бинты сменяются на новые, каждые утро и вечер его кормят горячей едой, а спит он на относительно удобном диване.       Компания… тоже хороша. Кацуки был прав, считая ботаника ботаником, но первое знакомство не отражало и сотой доли его задротства. Спальня Мидории напоминает натуральный пантеон героев, вся увешенная плакатами и сплошь усыпанная фигурками героев.       Тот факт, что Кацуки является злодеем похоже особо не беспокоит Изуку. Казалось бы, сожительство с ним рано или поздно должно было бы ожесточить мужчину, но Деку напротив как будто начинает смягчаться и раскрываться, чем больше времени они проводят вместе. Чувства всё чаще начинают пробиваться через его безразличное поведение, голос всё чаще перестает быть монотонным, приобретая разные интонации, глаза то и дело вспыхивают насмешкой, любопытством и прочими эмоциями – и Кацуки неоправданно увлечен этими метаморфозами.       Доходит до того, что в один прекрасный день он чувствует себя до неприличия довольным, когда Изуку, в конце концов, огрызается на оскорбительную кличку, которую он так остроумно для него придумал, однако всё самодовольство мигом исчезает, когда паршивец в ответ дает ему свою собственную. Мягкое, почти детское "Каччан" вылетающее изо рта ботаника делает странные вещи с сердцем Кацуки и оставляет его безмолвным на несколько мгновений, в течении которых он чувствует, как начинает глупо краснеть, пока, в конце концов, выбирает безопасный вариант отступления, просто посылая придурка к черту и накрывается с головой одеялом. Изуку так и продолжает называть его "Каччаном" и Кацуки никогда даже не приходит в голову поправить его.       Какое-то время Бакуго напряженно ожидает, что Деку рано или поздно поднимет вопрос о его деятельности, но этого так и не происходит. Кацуки оставляет всё так, как оно и есть. К этому моменту он почти уверен, что Изуку не станет осуждать его, но по странной прихоти ему не хочется представлять себя перед ним в дурном свете.       По вечерам, сидя на потертом диване, который теперь плотно оккупирован выздоравливающим Бакуго, когда они с Деку смотря какие-нибудь старые фильмы о героях, которые почему-то обожает Изуку, или глупые мелодрамы, к которым в тайне питает слабость Кацуки, он иногда задается вопросом, как он вообще оказался в этом месте и почему ему так сильно не хочется его покидать. Кацуки говорит себе, что было бы глупо отказываться от бесплатной еды и жилища, но в глубине души знает, что здесь есть что-то большее.       Когда он только-только оказался выброшенным в новый для себя полулегальный мир, такая жизнь казалась волнующей. Адреналин от постоянной опасности, дышащей ему в спину, подпитывал его и помогал яростнее сражаться в боях. Когда новизна пропала, жизнь на острие начала утомлять, а ярость начала граничить с отчаянием.       Забота и комфорт– это то, чему давно не было места в его жизни и потребность в которых Бакуго даже не осознавал, а теперь, отведав лишь небольшой кусочек, пытается впитать в себя столько, сколько ему позволяют. Мидория и его квартира, страшно сказать, постепенно становятся для Кацуки тем местом, которое плотно ассоциируются у него с безопасностью. Местом, к которому он не может позволить себе привязаться.       К счастью, к тому моменту, когда Бакуго понимает это, он уже может стоять на ногах. Кацуки сбегает при первой же возможности, не решаясь даже попрощаться.       И это должно было стать концом истории.       У Бакуго даже нет причин возвращаться в дом ботаника – Изуку с самого начала сказал ему, что Кацуки ничего ему не должен и никакой оплаты он от него не примет. Более того, Кацуки точно знает, что ему бы следовало держаться от его квартиры настолько далеко, насколько это возможно. В конце концов, он трусливо сбежал, даже не попрощавшись.       Но соблазн велик, и Бакуго идет на компромисс. Кацуки в течении нескольких дней крутится за пределами квартиры, в ожидании того, чего он и сам не знает. Признаков слежки, полиции, подозрительной активности. Исключительно чтобы убедиться, что с ботаником всё в порядке – так он говорит себе. Вдруг помощь злодею каким-то образом навлекла на него неприятности? Кацуки просто не хочет быть неблагодарным, говорит он себе. Бакуго ни в коем случае не останется ни перед кем в долгу!       Однако, в конце концов, ему надоедает придумывать отговорки, он взламывает дверь в квартиру в отсутствии хозяина и просто устраивается на диване, ожидая его возвращения. Каким-то образом получается так, что Кацуки сам того не ожидая там же и засыпает. Когда он просыпается, то обнаруживает себя накрытым толстым пледом, а из кухни доносится запах чего-то горячего и аппетитного. Изуку не зовет его ужинать, но когда заинтересованный Кацуки подходит к столу, его уже ожидает тарелка с его порцией. Деку готовит не совсем ужасно, но хорошим поваром его можно назвать только с большой натяжкой, и Кацуки не перестает ворчать, пока не съедает всю тарелку. Потом требует добавки и съедает, приправляя свою тираду новой порцией жалоб. Он моет посуду –"исключительно из-за того, что Деку имеет дурную привычку оставлять её в раковине, заливая водой, а вовсе не для того, чтобы выразить благодарность!".       Самое удивительное, это то, что Изуку даже не задается вопросом, как Кацуки попал в его дом, что он там делает и зачем вообще находится – ни в тот вечер, ни во все следующие за ними. Кацуки даже не уверен, что он в половине случаев вообще обращает внимание на его присутствие, воспринимая как некий дополнительный (шумный) предмет мебели, пока в один прекрасный день Изуку не приходит с работы, немного хмурится и заявляет:       – Каччан, если ты всё равно приходишь раньше меня, то мог бы для разнообразия приготовить ужин.       К этому моменту Кацуки, вероятно, следовало бы уже привыкнуть к вещам, которые неожиданно покидают рот ботаника. Приготовить ужин? Он гребаный злодей, а не домашний муж! Он должен внушать ужас, а просьба приготовить ужин – последнее, что может сказать кто-то в ужасе. Ему следует зарычать, обрушить на идиота угрозы, показать кто есть кто…       – Твой холодильник всегда почти пуст, – жалуется он вместо этого сварливо. – У тебя нет даже половины продуктов, из которых можно было бы сварганить сносную еду! Он старается игнорировать внутренний голос, который говорит, что он просто-напросто брюзжит. Изуку перестает заниматься своими делами и смотрит в его сторону большими круглыми глазами, будто ничего из сказанного не приходило раньше ему в голову. Кацуки тщательно игнорирует его взгляд, продолжая играть на приставке и стараясь не краснеть.       – Тогда тебе, вероятно, стоит составить список – я куплю всё необходимое в следующий раз.       – …хорошо. И новую рисоварку. Твоя дерьмовая и никуда не годится.       Нет, говорит себе Кацуки, он определенно не звучит как ребенок, который выпрашивает лишнюю сладость в магазине.

***

      Кацуки по-настоящему понимает, что живет вместе с ботаником где-то спустя два месяца после того, как это собственно происходит.       К тому моменту он успел отвоевать для себя в платяном шкафу несколько полок, которые были заполнены исключительно его одеждой, в ванной, среди шампуней и бритвенных принадлежностей Изуку, появляются несколько новых, которыми пользуется исключительно Кацуки, – и это не говоря уже о его личных зубной щетке и пасте.       Самое странное во всем этом, Кацуки до сих пор не уверен, что Изуку думает по поводу их… ну, сожительства за неимением лучшего слова. Дело в том, что Мидория на самом деле формально так никогда и не предлагал ему место в своей квартире. Кацуки вроде бы как пригласил себя сам и просто начал там жить.       Однако Деку никогда не требовал от него уйти и так ненавязчиво переложил на него часть домашних дел, вроде готовки, уборки и стирки, что Кацуки даже не сразу осознал, что именно происходит.       На самом деле, если посмотреть со стороны, они мало чем отличаются средней давно женатой пары, работающей по разным графикам. За исключением того, что "ночная работа" Кацуки глубоко нелегальная и вроде как считается злодейством.       А, ну и еще они не любовники.       В этом, собственно, и заключается проблема. Кацуки в какой-то момент остро осознает, что ему вроде как… нравится этот ботаник. Не просто как "эй, ты отличный парень, зависать с тобой не так отстойно, как могло бы показаться", а еще и как "блять, я только что понял, что ты горяч и теперь не могу перестать думать о том, чтобы трахнуть тебя до бессознательности".       Кацуки не думает, что сможет также непринужденно подвести к сексу, как это получилось у него с проживанием в доме Изуку, но попробовать стоит, верно?       – Эй, ботаник? – говорит он как-то вечером.       – Тебе что-то нужно, Каччан?       – С чего ты, блять, решил, что мне что-то нужно?! – ощетинивается Кацуки, потому что Изуку чертовски прав, и ему действительно "нужно".       – Потому что ты зовешь меня "ботаником" с этой мягкой интонацией только в тех случаях, когда хочешь что-то и не уверен, что у тебя это получится.       Кацуки хочет поспорить, но он не хочет злить Деку. Он хочет соблазнить его, и ему нужно сделать это как можно тоньше и романтичнее.       Кацуки думает.       И думает.       Потом думает еще немного и…       – Ты не хочешь заняться сексом? – спрашивает он с деликатностью бульдозера.       Очень тонко и очень романтично, браво, Кацуки.       Он ожидает, что уж на этот-то раз Изуку выдаст какую-нибудь интересную реакцию. Возмущение, испуг… требование уйти из его дома и не показываться больше никогда. Это было бы хуже всего.       – Ок, – говорит Изуку.       Блять.       Он действительно не думал, что это сработает.       Кацуки решает, что он никогда не сможет полностью понять этого парня.

***

      – Хей, Изуку, – однажды зовет Кацуки, когда они оба лежат в постели, вспотевшие и взлохмаченные.       Они вместе уже целый год, и он чувствует, что не может дольше держать в себе слова, которые всё чаще грозятся сорваться с языка.       – Да? – отвечает Деку.       – Я люблю тебя.       Вздох.       – Я знаю.       – А ты?       – Нет.       Кацуки требуется всё его самообладание, чтобы не отшатнуться и оттолкнуть лежащего в его объятиях мужчину, но когда он прикусывает губу, пытаясь успокоиться, то чувствует привкус крови на языке. Он рад, что Изуку не видит этого, неподвижно лежащий, уткнувшись ему в грудь.       Окей, это не совсем тот ответ, которого он ожидал. Он был почти уверен, что Изуку тоже если не любит, то хотя бы что-то чувствует к нему…       Кацуки призывает себя не расстраиваться. Он не в праве требовать чего-то от Деку.       Но это… сука, это так больно. Так чертовски больно.       Но Деку еще не закончил.       – Я не могу любить тебя, Каччан, – говорит он тихо.       – Потому что я злодей, – унылым голосом продолжает за него Кацуки.       – Нет, потому что ты собираешься рано или поздно убить себя, – говорит ему Изуку таким тоном, будто он разговаривает с ребенком. – Ты умрешь где-то в переулке, истекая кровью, как в тот раз, когда я нашел тебя, а я… – неожиданно Изуку всхлипнул, и это несчастный задушенный звук проникает прямо в сердце Кацуки, пугая его до чертиков: Изуку никогда еще раньше не плакал.       – …а я могу так никогда и не узнать об этом, – продолжает между тем Деку. – Я даже не знаю, что хуже: увидеть твою смерть своими глазами, услышать об этом по тв или так никогда и не узнать, что случилось на самом деле.       Кацуки смотрит, как его любимый человек содрогается от рыданий в его объятиях, не зная толком, что ему делать. Это такой неожиданный контраст от холодности и безразличия к глубокому переживанию за жизнь Кацуки из всех людей, что кажется, будто кто-то тайком переключил какую-то кнопку эмоций Изуку.       Он никогда не думал, что окажется в таком положении. Никто, кроме родителей, никогда не переживал его благополучии, а их уже слишком давно нет в живых. Никому в мире не было дела, будет он жить или нет. Да и он сам никогда не ожидал, что появится кто-то, кто будет иметь для него такое значение, как Изуку.       – Это… ботан, это не звучит так, будто ты меня не любишь, – тихо говорит Кацуки.       – Но не хочу любить тебя, придурок! – яростно вспыхивает Изуку, толкая его кулаком в обнаженную грудь. – Я просто… когда мы встретились, я готов был сдаться. Ничего не имело смысла, все чувства будто отрезали, и я просто существовал, ожидая, пока всё закончится. В этом не было ничего хорошего, но мне больше не было больно. А потом появляется этот засранец, который заставляет меня заботиться. Который делает мою жизнь ярче, и не успеваю я оглянуться, как немного умираю каждый раз, когда он задерживается на улицах дольше обычного. И это больно, больно, так больно! Потому что я не знаю, что со мной случится если ты… ты… – он задыхается, не в силах продолжать.       Кацуки прижимает к себе дрожащее тело. Возможно, он и сам немного дрожит, потому что его всё еще пробивает легкий озноб от зловещего смысла фразы "я готов был сдаться". Он старается не думать о том, что случилось бы с Изуку, если он не нашел бы его в тот вечер. О том, что случилось бы с самим Кацуки. С ними обоими.       Это вещи, о которых они будут говорить потом.       Потому что сейчас, возможно, впервые он видит настоящие, обнаженные эмоции Изуку, не скрытые от него пеленой безразличия и апатии. Ему немного стыдно, оттого что Кацуки не может не радоваться, что его чувства на самом деле взаимны. Изуку наверное и сам не понял, что именно он сказал, но его слова пропитаны такой заботой и любовью, которые Кацуки не испытывал никогда в жизни.       – Если я сделаю так, что тебе не придется за меня волноваться – тогда всё будет в порядке, верно? – говорит он тихо.       Изуку отрывает голову от его груди и сердито смотрит на него влажными зелеными глазами.       – О чем это ты сейчас? Не нужно шутить такими вещами.       – Я не шучу! – немного резче, чем нужно говорит Кацуки, но потом успокаивается. – Хорошо, послушай. Я успел сколотить кое-что, пока занимался тем, чем занимался. Просто мне по большому счету не на что было тратить эти деньги, кроме моего снаряжения. Но я собрал вполне достаточно, чтобы иметь возможность положить свой злодейский костюм на полку и попробовать что-нибудь еще.       – Но ты… ты не сможешь просто взять и перестать. Твоё лицо слишком известно. Тебе не дадут спокойно жить.       – Оно известно здесь, – терпеливо говорит Кацуки. – Это не значит, что я не смогу начать новую жизнь где-то еще. Нет, не я – мы. Вопрос, хочешь ли ты этого? Я понимаю, что это слишком много, просить тебя оставить твою жизнь здесь и…       – Я согласен! – перебивает его Изуку. – Я бы согласился жить с тобой даже в глухом лесу вдали от цивилизации, если буду знать, что ты не собираешься угробить себя где-нибудь.       – Столько жертв ради человека, которого ты даже не любишь? – Кацуки старается, чтобы его голос звучал игриво, но и сам чувствует неуверенность, которая звучит в его словах.       Логически он знает, что ботаник испытывает к нему то же, что он сам. Но недавний отказ и резкая боль, которую он принес, всё еще свежи в памяти. Ему просто необходимо услышать подтверждение из уст Изуку.       Теплая ладонь гладит его щеку.       – Я бы не спал с человеком, к которому ничего не испытываю, глупый.       – Тогда скажи мне, – капризно требует Кацуки.       И Изуку говорит.