И слов не хватает

      «Ты мне друг хороший, милый сердцу» думается, когда Фуюми-сан берёт твои руки в свои и радуется тому, что у Шото есть такой друг как ты. Ты почему-то не то чтобы счастлив, взгляд на самого Шото переводишь и думается, что было бы, если бы он сам тебе об этом сказал.       «Нравится», в голове мелькает, когда он смущается, щёку почесывает, взгляд отводит. А ты своею рукой руки Фуюми-сан накрываешь, в тайне надеясь, что момент этот повторится только уже с Шото.       И на миссии спасения в прошлом, когда Шото прячет лицо своё за высоким горлом костюма, почему-то хочется маску его приспустить.       А Каччан всегда рядом, почему-то бесится с того, как вы говорите и взаимодействуете, как-то нерешительно, пытаясь отдалиться. Тебе не совсем это понятно, потому что не то чтобы между вами с Шото что-то особенное было. Точнее, кажется, что ничего нет, кажется, что хотелось бы обоим, чтобы вещи были проще, чтобы можно было стать ближе и не думать о всех тех ужасах, которые происходят во время войны между злодеями и героями. Не думать каждую секунду о горестях разлуки, травмах друг друга. О смерти.       А Каччан все ругается и хмурится:       Идиоты;       Придурки;       Тупой и ещё тупее;       Сдохните оба.       Ты не то чтобы злишься. Шото иногда смотрит на тебя с вопросом в глазах: «А нормально ли это?». Хочется сказать, что нет, что это ненормально, плохо, так нельзя, но ты привык, на самом деле, привыкли все, тебя лишь иногда от воспоминаний о средней школе передергивает, но ты сильнее этого. Ты никому не говорил. Кажется, Бакуго благодарен тебе за это.       Но, на самом деле, все слишком понятно, когда маску ты у Шото все же приспускаешь, а лицо все еще слегка округлое, но со скулами проглядывающими, более вытянутое чем в начале этого года, в руки свои заключаешь, и смотришь и шепчешь что-то со слезами в глазах. Не помнишь точно что.       «Дорогой, такой близкий, родной.»       Вы не целуетесь, не обнимаетесь, не держитесь за руки. Ничего. Оба тяжко вздыхаете, отворачиваетесь друг от друга.       Он только слегка касается своей щеки после этого, как тогда, в своём доме после слов Фуюми.       «Такой отважный, смелый, добрый. Ты мне так нравишься.»       Все сейчас на грани, всем сейчас плохо и больно, хочется поддержки, твердой земли под ногами, опоры, надежды. Только вот слова надежду не дают, обнадеживают, как и действия между прочим. Не то чтобы ты от Шото чего-то требовал, но оба вы понимаете слишком отчетливо, что если не переживет кто-то — жестоко и просто ужасающе для другого будут смотреться и вспоминаться все эти обещания и касания излишние.       Только никто не говорит, что и жалеть тоже будет о не сделанном.       Просто так сейчас легче, правда.       На самом деле нет, когда на поле битвы друг друга видите. Когда Шото тебя и Каччана защищает, когда ты на Шигараки бросаешься.       «Пожалуйста, я так хочу, чтобы все с тобой было хорошо.»       Ты не просыпаешься у себя в комнате в общежитии или дома в Мустафу, или в летнем лагере рядом с Шото на соседнем футоне, нет, ты видишь предшественников своих, с ними говоришь, о силе и ответственности за всю судьбу Японии волнуешься, однако чувствуешь всех тех, кто к тебе приходит.        Больно, потому что тебе всего шестнадцать, но на твоих плечах судьба чуть ли не всего мира сейчас. Облажаешься — и конец всему, ты последний, Изуку Мидория, нет права на ошибку, нет права на отдых, ты должен работать, тренироваться, спасать, а ещё уйти, до этого только восстановиться, всем письма прощальные написать, но.       «Люблю тебя», — хочется сказать. Только вот у Шото горло обгорело полностью, ему очень больно говорить, а ты пока в краткосрочной коме в реальном мире, но чувствуешь всë, потому что чувства все обострены до предела на самом деле даже когда все твое тело с ног до головы в бинтах и гипсе.       Шото говорит мало, четко и по делу, выражает эмоции свои скупо из-за тяжёлого детства — отца помешанного и матери сломленной. Ему многое хочется сказать, особенно тебе, особенно сейчас, но не можется, возможно, что ни завтра, ни через неделю и даже ни через год, но почему-то ты знаешь. Знаешь каждый раз, когда он что-то хочет сказать, когда в голове что-то крутится навязчивой мыслью, но не может вслух произнестись. Даже сейчас, когда через пальцы свои перебинтованные ты пропускаешь волосы его двухцветные, и уже он смотрит на тебя со слезами в глазах.       «Я так счастлив. Ты здесь, со мной, и я так счастлив, что мы живы», — и выдыхает, и к руке твоей щекою прижимается, позволяя себе нежность. И ту же нежность позволяешь себе ты, когда хрипло, тяжко, как и все то время более или менее мирное, начинаешь говорить:       — Шото…       Только вот это все не конец, пока еще рано, но так хочешь, так хочешь, но не можешь, как и он.       — Я тоже.       Замирает, и только потом, спустя время, когда письмо получит, в мыслях всплывёт заклинание, желание о том, чтобы ты его не покидал, всех их.       Но момент тот в воспоминаниях ваших отпечатается на жизнь целую. Ночь тихая, звуком кардиометра и дыханием вашего нарушаемая, огни города и поцелуй трогательный, печалью неосознанной наполненный.

       — Я тебя тоже люблю, милый Шото.