между мхом и горизонтом.

темнота и грязь не были проблемой, скорее наоборот. безлюдно — вот что главное. в эти переулки не совались даже контролирующие район «опасные» ребята, не то что какая-то шпана. никого не интересовали забытые всеми старые, насквозь прогнившие склады и тухлые подвалы. дома безусловно считались жилыми. но давно стоило пересчитать — местность превратилась во временное пристанище для тех, кому внешний мир показал средний палец и пригрозил вставить его в одно место, если не заткнёшься. таким стал ханма. вырубить какого-то индивидуума, одного из последних, кто, видимо, ещё имел кое-какие делишки в хозяйственных помещениях этой дохлой части города ударом железяки и быстренько закинуть в мусорный контейнер на соседней улице было проще простого. его даже не интересовало, остался ли тот жив. но раз теперь эти поистине жуткие так называемые «комнаты» стали для шуджи жилищем, владельцу, скорее всего, они были не нужны. бывший бог смерти иногда задавался вопросом, почему же он принял решение скрываться, слившись с крысами в потоках уличного дерьма и трещинах асфальта. как будто бы ему было не похуй, что с ним сделают. но, чёрт возьми, да вся его жизнь была и есть сплошной сюр. бог — сущность вечная, потому как возвышается над бренной смертностью этого мира. что бы с ним не сделали, он не прекратит своё существование. пусть разотрут на порошок из органов и кровяных сгустков, пусть голоса в голове скрутят в узел и будут затягивать всё туже, пока не прекратятся дёргания и хрипы, но бог не перестанет быть богом в каком бы ни было виде. -пизда скучно, — пробормотал ханма, затягиваясь сигаретой из пачки, купленной на последние оставшиеся от продажи байка по запчастям деньги. весь бетонный и цветущий плесенью пол был усыпан подобной макулатурой, так половина ещё и безнадёжно отсырела и никак не поджигалась. тогда появилась идея разламывать сигарету и засыпать табак в нос и горло, чтобы почувствовать хоть что-то. пивные банки давно пусты, смяты и посыпаны осколками от бутылок отвратной водки; денег было всё меньше и меньше, а спирт помогал согреться во всех смыслах. парень не помнил, когда нормально ел — за последние два дня единственным питательным веществом, достигшим его желудка, стал по счастливой случайности украденный пирожок с рисом, но после пары кусаний вдруг скрутил жуткий приступ кровавой рвоты. как будто шуджи не мог заниматься разбоем, чтобы существовать не настолько жалко и не шататься на тонкой и болезненной грани медленного подыхания от антисанитарии и истощения. да он изобьёт до полусмерти любого, каждый с радостью отдаст ему всё ценное для сохранности собственных костей. достаточно нескольких слов, сказанных прямо в ухо горячим шёпотом, чтобы об этом маленьком инциденте никто не узнал, ведь лучше месяц замазывать синяки, чем гнить под железобетонными блоками где-нибудь на стройке, не правда ли? вот только не хотелось ничего этого. парень возненавидел кровь. он и до этого не то чтобы часто её видел, ведь дрался безбашенно и безумно, но оружия в руки не брал, доверяя только собственным рукам и ногам. и обстоятельства, в которых пришлось столкнуться с огромной лужей этой человеческой субстанции, отнюдь не привили любовь. ханма стоял на коленях и конвульсивно прогибался вперёд, уже не в силах извергать из себя кровавый фонтан, а перед глазами был совсем другой асфальт. и кровь была другой. чужой. омерзительно липкой, текущей по рукам и пачкающей всё вокруг. жизнь всегда была скучна. только вот раньше он не знал другого и довольствовался тем, что мог сотворить сам. отбитость и пепел, перемешанный с алкоголем в стакане — лишь бег от себя и рамок этого мира, ненавистного и бесконечно неинтересного. а после, словно желая развлечь самого себя, он подарил ему кисаки — прирождённого актёра в театре людского общества. «нет, не театр это. это цирк», — часто думал шуджи, глупо улыбаясь и вполуха слушая очередной гениальный монолог от своего... друга? товарища? коллеги? блять, какое же странные всё-таки слова. он, кажется, и сам не понимал, кем ему приходится этот явно двинутый паренёк в очках. возможно, не совсем до конца осознавал, зачем всё идёт и идёт за ним, продолжая находиться рядом в самые жуткие моменты. и только шире ухмылялся, отвечая себе «он чётенький. с ним не соскучишься». у ханмы случались вспышки слепой ярости, чаще всего от смеси почти чистого спирта и излишне крепких палёных сигарет, когда он крушил хлам в подвале и на первом этаже «своего дома», иногда набрасывался на стены, избивая ногами и кулаками с неизведанным для себя отношением и энергией. судя по периодически вспыхивавшей острой боли, в голеностопном отделе что-то повредилось. но он почти не чувствовал физических ощущений, не замечал сигналов собственного тела и в принципе дискомфорта от окружающей среды, глуша всё звенящей пустотой в мозгах и опять-таки выпивкой. парню хотелось выть и в исступлении крушить от того, что не он был рядом с кисаки в самую последнюю и ключевую секунду. он прибежал слишком поздно. не видел, как тело подарившего ему такую с кайфом опьяняющую вещь, как прикольную и заебатую жизнь, сломало, согнуло и размазало. не слышал предсмертных слов, не стоял рядом и сам ничего не сказал. ему досталась уже не идеально свежая кровь на ладонях и безнадёжно мёртвые глаза тетты. будто сидел в первом ряду, прямо перед ареной, касаясь рукой её покрытия и видя то, чего не видят остальные зрители в зале, а на моменте громовых оваций и грандиозного завершения прихватил живот и пришлось позорно выбежать из зала, подоспев только на уже затихающий шум хлопков. шуджи лежал спиной на мокром бетоне, чувствовал, как пыльная и истёртая майка пропитывается грязной влагой, и плакал. ревел позорно, некрасиво всхлипывая, шмыгая носом и периодически заходясь в приступах ужасного кашля, захлёбываясь собственными соплями и слюнями. лицо влажное и липкое, по шее одна за одной стекают капли — чем не дождь? ему тогда тоже нужно было лечь рядом и покрываться дождевой водой, смешанной с кровью. тяжело и медленно накрывало странное состояние сонливости и отключки, будто вконец изломанный пережитым мозг старался вырубить абсолютно всё и уйти на покой. только вот ханму швыряло из холода в жар, а грудной клеткой завладело ощущение сломанных рёбер и пережатой гортани — вдохнуть было невозможно. нет, совсем не сон. скорее забытьё. чтоб не было скучно. -тебе не понять, что такое настоящие чувства!.. — как-то выкрикнул кисаки, когда парень не удержался и заржал во время выслушивания плана, а после подавился втянутым в себя дымом, издал хрип и продолжил гоготать ещё громче. -ха... ага, — он согласно кивнул, задумчиво скосив глаз на очкастого. -но... я же почему-то всё ещё с тобой, — и сам не понимал, сказал ли это в шутку, для сохранения неадекватного образа или на секунду дал слабину, даже не осознав. -что?.. — тетта озадаченно уставился на него, приоткрыв рот и действительно удивившись. -с тобой заебись, — широкая ухмылка. шуджи не понимал, спит он или бодрствует, действительно ли это его собственный голос, или звуки просто мерещатся. глаза, видимо, открыты, ибо поднять веки не получалось, но тогда почему вокруг была лишь бесконечная глубокая тьма, и только иногда по ней пробегали туманно-белые пятна. он сделал попытку двинуть ладонью. впервые нервные окончания пронзило яркое и определённое чувство — боль. острая, колющая метко и неприятно. по руке потекло невесомое, родное и всё так же ненавистное. куски стекла на полу всё глубже входили в кожу, ударяя по венам внутренней стороны запястья по мере того, как парень ёрзал рукой, стремясь повредить большую площадь. это было не лезвие ножа, а неровные, крошащиеся и грязные осколки. крупные яркие капли расплывались и увеличивались. ханма поднялся и сел, тяжело дыша. изо рта вырвалось шипение и что-то, похожее на подбитый скулёж — всем весом он опёрся на повреждённую руку. сейчас нужно было закрыть глаза, отъехать сознанием, что угодно, чтобы просто сосредоточиться на вновь пришедшем жутком чувстве боли и не видеть таких оскорбительно красных в общем затхлом оттенке забытой пыли струй. они работали магически, заставляя слышать то, чего уже никогда не может быть. здесь не ездили машины. никакие. даже грузовики с продовольствием. шуджи же с сжавшимися в почти незаметную точку на фоне помутневшей радужки зрачками действительно скулил, наклоняя голову к коленям от оглушающего рёва шоссе в ушах. звуки шин, елозивших по мокрой дороге. стук моторов и повизгивающее нажатие тормоза. опоздавшее нажатие тормоза. по горлу пробежала судорога, будто снова возвращалась рвота. кажется, организм убеждал сам себя, что смерть уже близко, поэтому решил заодно самопроизвольно избавиться от органов. -хорошо... — сглатывая, выдавил ханма, жадно ловя новое ощущение; пальцы нашарили иную текстуру — кусок строительного каната. потрёпанный, старый, истончившийся. больше похож на обычную плотную верёвку. торчащая нитка пощекотала края одной из ран. прояснившийся до способности видеть вокруг, но всё равно мутный и будто расцарапанный взгляд вперился вверх, в довольно высокий потолок. помещение было подвалом, ниже уровня земли, но в прошлом являлось складом какого-то механического завода, поэтому до крепких несущих балок было несколько метров. парень периодически поднимался на первый этаж, до которого в силу особенностей вышеописанного помещения добраться можно было только по нескольким металлическим лестничным пролётам, да и комнаты напоминали коробки, а пол будто стремился столкнуться с потолком. получилось встать на колени с минимальными потерями, почти не потеряв ориентации в пространстве и игнорируя странное подёргивающее ощущение в глазу. шуджи понял, что на этот раз терпит фокусы артериального давления, когда кровь закапала и из носа. только вот нужно было подняться на ноги любой ценой, не выпуская потолочные балки из глаз и верёвку из пальцев. призраками могли быть не только звуки. да, парня редко, но мучали зрительные галлюцинации; некие мимолётные, но ярко сделанные видения, после которых мир ощущался ещё более омерзительно тусклым и непривлекательным, доводя до онемения челюстей от плача навзрыд. сейчас происходило нечто ещё более необычное. он будто погрузился в далёкое отсюда пространство. слился с шумом деревьев, редкой, чуть колющейся травой и оцепеняющим холодком могильного камня, который прежними ночами служил убаюкивающим уютом. ханму вело из стороны в сторону, когда он заторможенно, действительно в последний раз переставлял ноги, идя в тёмный угол склада, к ещё не разрушенному и не разграбленному нагромождению ящиков, цистерн, блоков бетона и прочего. эти несколько метров были самыми болезненными в жизни. не только потому, что состояние физического здоровья было хуже некуда. просто разговоры после длительного расставания всегда немного неловкие, даже если вы общались как-то косвенно, например, по телефону или в письмах. но всё равно ведь не посмотришь в глаза и не почувствуешь. и в твоём взгляде не уловят ту самую ключевую крупинку эмоции. -а ты меня за рост стебал, — неслышно прохрипел совсем выдохшийся после подъёма всего на полтора ящика шуджи, опустившись на одно колено и пытаясь сфокусировать зрение. -завидовал? а, малой? подушечки пальцев поднятой руки беспрепятственно обхватывали балку. сил не то что не было — не было чувства, что ты живой. хотелось хотя бы опереться спиной на стену, а лучше расслабить все мышцы, не двигаться и почти не дышать. но он стоял и негнущимися пальцами привязывал верёвку к потолочным опорам, целеустремлённо, с отношением и упорно, как и всё, что делал для кисаки. шершавый канат коснулся покрытой ссадинами и царапинами шеи, поглаживая кадык. парень уже стоял у края конструкции, с помощью которой добрался до верха. глаза были закрыты. из-под опущенных век текли прозрачные струи, ненормально чистые на фоне немытого лица, всюду растущего чёрного мха и поломанного изгиба губ. он уже напоминал минеральную структуру. -попиздим? — ханма наслаждался. и видел. видел созвездия, сливающиеся в галактики, ярких, всех существующих цветов. они брызгали, отдавая себя и собственное содержимое, в сжатую из последних сил темноту. закрашивали этот слабый шов. и звучали в такт покачиванию. он уходил совсем по-другому. почти в тишине. чисто. и не тянулся, а его тянули. ночными усталыми разговорами. напоминаем, что так быть не должно, но есть, а значит, нужно наблюдать и окунаться самому, про себя взывая. близостью, естественность которой отрицалась так упорно, что хотелось хихикнуть. «всего лишь рядом». о, для них рядом — это не всего лишь. закончились, обуглились и рассыпались. но не бессмысленно. «это был должок, и в конце концов, никто не касался тебя так, как я. прости, у нас не было аккомпанементов, зато был дождь. да, я слышал шум.»