Safe inside

      Комаэда заходит в его коттедж насквозь промокшим и пахнущим морской солью. Он дрожит, сжимает излишне сильно правое запястье. В волосах застряли водоросли. На нем нет его любимой куртки.       Не сложно догадаться, что случилось. — Извини, что отвлекаю, Хината-кун, — он улыбается криво, лицо бледнее чем обычно. Неуверенно машет правой рукой, на которой неровным пятном краснеет ожог. Искусственные пальцы снова сжимаются на запястье, — но меня ужалила медуза и я понятия не имею, что делать в этой ситуации.       Он смеётся неловко, словно от собственной неудачной шутки, но останавливается, когда видит выражение лица собеседника. Хаджиме удивлен. Уже даже близко не сезон медуз. Да и на берегах Бармаглота они редко встречаются.       Его удача действительно ужасна. — На сколько больно, по шкале от одного до десяти.       Комаэда на несколько секунд выглядит задумчиво. — Шесть.       Хаджиме напрягается, откладывает книгу на тумбочку и подходит к неуверенно стоящему у закрытой двери Комаэде. Внимательно осматривает травмированное предплечье. Ожог не слишком большой, но в нем осталось немного обломков щупалец. Рука холодная. — Присядь пока, я схожу за аптечкой.       Он разворачивается в сторону ванной, когда Комаэда послушно идёт в сторону дивана. Тот факт, что Нагито в принципе пришел, уже о многом говорит. Потому что он обычно предпочитает умалчивать о своих травмах. Терпеть не может простить помощи, предпочитая заботиться о себе самостоятельно. Значит ожог действительно болезненный. Хаджиме захватывает обезболивающее.       Комаэда сидит на краю дивана, опустив голову и нервно сжимая край белой мокрой футболки. С волос на пол капает вода. Он ужасно тих, никак не реагируя на подошедшего Хинату.       Хаджиме, стараясь не пялиться сильно, садится рядом и протягивает таблетки. Комаэда тихо его благодарит и, даже не запивая, глотает две таблетки без лишних вопросов. Его улыбка трещит по швам.       Хаджиме нервно сглатывает скопившуюся слюну. Аккуратно берет неповрежденную сторону предплечья. — Ты промывал место ожога?       Комаэда качает головой и отвечает односложно: — Нет. — Хорошо. От пресной воды стало бы только хуже, — Комаэда не перебивает, не морщится даже, лишь смотрит как Хината пинцетом аккуратно достает остатки щупалец из раны. Не издает никакого звука, только пальцы немного дёргаются, когда Хаджиме обрабатывает поверхность раны перекисью. — Позже проемоем рану солёной водой, — говорит Хината тихо, нанося мазь вокруг поверхности ожога, — и ни в коем случае её нельзя бинтовать.       Комаэда уставился расфокусированным взглядом в одну точку на полу с лицом отстранённым, и почти жутко кукольным. Хаджиме аккуратно сжимает его запястья. Пульс на его единственной здоровой руке дерганный и нитевидный. Само запястье даже холоднее протеза.       Молчание от Комаэды действительно страшно. Потому что, как бы сильно он терпеть не может шум, полную тишину он ненавидит всем сердцем. — Комаэда? — голос Хаджиме полон чистого беспокойства, но не жалости. Нагито терпеть не может, когда его жалеют.       Когда Комаэда поднимает взгляд у Хаджиме болит в груди. — Мою любимую куртку смыло волной.       Даже за спутанными белыми прядями видна вселенская усталость в его глазах. Из-за его вечно пустых, беззаботных улыбок, так легко забыть, что он тоже человек.       Он похож на переполненную треснутую чашу. Последняя капля — и все что в ней было с громким треском расплескалось вокруг. — Я так устал.       Комаэда прячет лицо в чужом изгибе шеи, цепляется пальцами за складки на спине чужой рубашки. Он холодный, очень холодный, это чувствуется даже сквозь одежду, и дрожит мелко-мелко, почти на грани припадка. Руки Хаджиме неловко замирают над чужими плечами, но все же приземляются на лопатки.       Он не знает что делать.       Поэтому просто рисует круги на спине и на шее, тихо напевая давно потерянную в задворках бессознательного колыбельную. В долгосрочной перспективе это не поможет, но сейчас Комаэда цепляется чуть крепче, придвигается чуть ближе, словно пытаясь раствориться в чужом тепле. — Спасибо.       Он не уверен, сколько они так просидели, но небо за окном постепенно становится темней.       Хватка на его спине ослабевает. Глаза у Комаэды все ещё сухие. Тени под ними правда очень глубокие.