Золотые слитки

Мир вокруг А-Ина наполнен счастьем, звуками и запахами. В нем все новое и интересное. Мир всегда разный: они проходят через леса и луга, поднимаются в горы и спускаются к рекам, останавливаются в деревнях и городах, — неизменны только родители и он сам. А теперь и ослик. Он серый и теплый и, если дать ему морковку или яблоко, охотно принимает угощение. Ослик хороший, и А-Ин рад, что он к ним присоединился. Они почти всегда идут, меняя мир вокруг себя. Иногда А-Ин шагает рядом с отцом, но чаще едет на его широких плечах — и сверху ему видно все. Отец рассказывает о птицах и зверях, которые попадаются им по пути, и А-Ин внимательно слушает его. Отец знает все, но о многом он узнает и сам: вода в реке холодная и нет ничего хорошего в том, чтобы в нее свалиться; можно срывать ягоды в лесу, но нельзя ничего брать без разрешения в городе; жуки большие и неповоротливые, а сверчков поймать сложно. Он изучает и запоминает, а потом они идут дальше, мир вокруг меняется и в нем снова обнаруживается много нового и неизведанного. Когда на солнце становится совсем жарко, они останавливаются под большим деревом. Мама расстилает платок, раскладывает на нем еду, а А-Ин изучает: обходит дерево, трогая шершавую кору, гладит ослика, уже принявшегося за свой обед из сочной зеленой травы — он тоже пробовал однажды, трава горькая и невкусная, но мир разный и то, что нравится ослику, не обязательно должно нравиться А-Ину. После, пока отец с мамой сидят возле дерева и разговаривают о скучных вещах, он бродит среди высокой травы, смотрит на копошащихся в ней насекомых и придирчиво выбирает самые красивые цветы, чтобы отнести маме. Мохнатые шмели интересные, громко гудят, перелетая с места на место. Но на них лучше просто смотреть, а к ярким разноцветным бабочкам А-Ин сразу тянет ладони, до сих пор липкие от сока персика. Где-то рядом журчит река, и он уже собирается отправиться к ней — вдруг ему удастся поймать рыбу руками, как иногда делает отец? Но стоит отойти, и мать зовет его. В ее голосе звучит тревога, и А-Ин возвращается. Они почти сразу трогаются в путь, и, прежде чем посадить к себе на плечи, отец подбрасывает его высоко и ловит, и А-Ин смеется, щурясь от яркого солнца и счастья. *** Вэй Ин выныривает из воды, щурится: солнце, мягко подсвечивавшее толщу воды, на поверхности ослепляет своей яркостью. Цзян Чэн тоже оказывается рядом — пытаясь отдышаться, смахивает с лица налипшие мокрые волосы. Вэй Ин не умел плавать до того, как оказался в Пристани Лотоса, а теперь это кажется совершенно естественным. — Далеко заплыли, — говорит он, находя взглядом оставшуюся вдали пристань. Там на берегу вовсю идет торговля, раздаются резкие голоса лоточников, зазывающих прохожих, и ругань лодочников, а здесь тихо и спокойно. Только и есть вокруг, что вода, широкие листья лотосов с только недавно проклюнувшимися бутонами и Цзян Чэн. — Ничего особенного, — отзывается тот, как будто Вэй Ин не знает, куда и как далеко он заплывает. — Что, и дальше бы смог? — Не в один заход, — все-таки соглашается Цзян Чэн — очень неохотно. Признавать, что чего-то не может, он не любит. Вэй Ин брызгает в него водой, и он ожидаемо отвечает тем же. Иногда кажется, что он знает о Цзян Чэне все — как и тот о нем. Вряд ли может быть иначе, когда проводишь почти все время вместе. Вода держит мягко и надежно, и Вэй Ин не знает, как обходился без этого ощущения раньше. И как он раньше обходился без Цзян Чэна, шицзе и всего, что его окружает в Пристани Лотоса. Мир перестал меняться, но теперь он и не хочет перемен. После жаркого дня оказаться наконец в прохладе настолько хорошо, что выходить совсем не хочется, пусть и пора: их наверняка ищут, повезло уже, что удалось улизнуть после тренировки. — А до дна достать сможешь? — подначивает его Вэй Ин, находя повод побыть здесь еще немного. Не везде, но местами озеро отчаянно глубокое — и эта глубина манит, заставляя снова и снова проверять свои силы. — Как будто ты сможешь! — Цзян Чэн фыркает, хмурится: до дна они пробовали доплыть не один раз — и все безуспешно. — Попробуем? — предлагает Вэй Ин, заранее зная, что он не откажет. — Можно. Вода снова обнимает со всех сторон, наполняет уши давящим безмолвием. У самой поверхности еще светло, видно стайки мелких рыбок, но с глубиной становится все темнее. Цзян Чэн плывет рядом: Вэй Ин видит его, несмотря на мутную илистую темноту, чувствует движение воды от его мощных гребков. Воздуха начинает не хватать, в груди давит, и шумит в голове, но Вэй Ин дожидается, пока плывущий рядом Цзян Чэн вдруг разворачивается и начинает плыть обратно. И только тогда тоже устремляется следом за ним, выныривает рядом, задыхаясь и откашливаясь. А потом ложится на воду, расслабляется всем телом и закрывает глаза — но все равно видит солнце сквозь сомкнутые веки. Его дни в Пристани Лотоса наполнены солнцем, водой и беззаботной радостью — даже тренировки и неодобрение госпожи Юй не омрачают их надолго. — Может, у озера и нет дна, — говорит Вэй Ин задумчиво, и лежащий рядом Цзян Чэн тут же отзывается: — Ерунда какая. Наверняка есть. — Но ты же сам не видел? — Ну и что. У всего есть дно, — продолжает упрямиться Цзян Чэн, и Вэй Ин тихо смеется. — Вот когда достанешь до него, тогда поверю. — Когда-нибудь достану. Можно было бы попытаться снова брызнуть в него водой или, поднырнув, потащить на глубину, вовлекая в привычную возню, но лежать так слишком хорошо, и Вэй Ин ничего не делает, просто наслаждается ласковыми прикосновениями воды и солнца, пока Цзян Чэн не вздыхает рядом: — Поплыли обратно? — Да, пора уже. — Он оглядывается на Цзян Чэна. — Обратно тоже под водой? Кто быстрее? И, не дожидаясь ответа, делает несколько глубоких вдохов, будто собираясь надышаться про запас, и уходит под воду, сразу устремляясь к берегу. *** Вэй Усянь хватает ртом воздух, но его слишком мало, он жаркий, наполненный его собственными тихими стонами и запахом сандала и страсти. Изящные, но жесткие от меча и струн гуциня, невероятно сильные руки гладят тело, подхватывают под коленями, еще шире разводя согнутые ноги, и Вэй Усянь плавится от их прикосновений. — Все в порядке? — спрашивает Лань Чжань, и сосредоточиться на его словах трудно, потому что сразу после этого к зацелованной шее горячо прижимаются губы. Масло и семя стекают из растянутого входа, наверняка пачкают постель, и он чувствует себя слишком открытым, чтобы думать о чем-либо, кроме своего желания, их общего удовольствия. — Да. Ты только не останавливайся, продолжай. — В Облачных Глубинах запрещены шум, непристойное поведение и многие другие приятные вещи, но им это не мешает. Не дождавшись Лань Чжаня, Вэй Усянь смыкает ноги за его спиной, прижимаясь теснее, дотягивается до его снова окрепшей плоти, направляет в себя. — Как скажешь. — Он входит легко, заполняет приятно и привычно, и Вэй Усянь выдыхает, принимая его. С каждым разом у них получается все лучше, будто и тела, и души звучат в унисон, дополняют друг друга. С Лань Чжанем хорошо путешествовать, ходить на ночные охоты, даже его обычное молчание, разбавленное короткими ответами, давно стало понятным. Но в такие моменты Вэй Усянь чувствует себя с ним единым целым, и от этого на сердце становится особенно радостно и спокойно. — Как тебе, Лань Чжань, нравится брать меня теперь, как законного супруга? — спрашивает он уже не в первый раз за несколько дней, прошедших после того, как они завершили то, что случайно начали в Пристани Лотоса. Лань Чжань дергается, входит чуть резче, и Вэй Ин смеется, трогая пальцами покрасневшую мочку его уха. — Чувствую, что нравится. Лань Чжань не отвечает, наваливается сильнее, складывая так, что не вздохнуть, и двигается в нем хорошо, сильно — и других подтверждений Вэй Усяню не надо. — Ты ведь меня любишь? — Он и сам знает, но не может перестать, хочет слышать еще и еще. — Люблю. — От его короткого слова по спине пробегают мурашки, и он судорожно сжимается, чувствуя, что остается совсем немного. Хочется кричать громко и долго, но пока они гостят в Облачных Глубинах, Вэй Усянь старается сдерживаться — хотя бы из уважения к предкам Лань Чжаня, которые засвидетельствовали их третий поклон. — И я тебя, — выдыхает он, наконец справившись с голосом. И тоже начинает двигаться, ускоряя их общий ритм, отдаваясь ему полностью. Лань Чжань обнимает его, окружает собой и своей любовью. И счастье разлетается золотыми искрами, наполняя весь мир вокруг.