в этой комнате очень холодно и только одна кровать

— Да гребанный ж ты... Не работает. Хёнджэ щелкнул очередной кнопкой на термостате, раздраженно мазнул кулаком по стене и унесся в коридор. Штора, сложенная гармошкой на подоконнике, расправилась лишь наполовину, мозолила глаз, портила идеальную гармонию комнаты. Ее хотелось поправить, но Ёнхуну было лень отрываться от кресла, на котором пригрелся уже. Казалось бы, с чего ему так вымотаться — всю дорогу сидел на попе ровно, водит Ханён отлично, Ёнхун задремал даже. Только пару раз на заправках останавливались перекусить и в туалет сбегать. А устал так, будто все расстояние пешком на своих двоих прошел. В ванной зашумела вода и послышалось очередное ругательство. — И воды нет? — в комнату всунулся Ханён, повертел головой и пошел к Хёнджэ. — Горячей нет. — Вот дерьмо. Ёнхун откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза. Сквозь тонкие носки ступням от пола было холодно, мерзли руки и даже нос у него был холодный, как у собаки. Неудивительно: ноябрь решил прийти со слякотью, на улице было промозгло и зябко, а в квартире, которую они сняли, чтобы переночевать по пути, не работала система обогрева. Хёнджэ минут десять возился у термостата, гуглил инструкции, звонил Санёну, спрашивал — Ёнхун ни черта в этом не разбирался. Он умел только вызвать мастера и заплатить за починку. Надеяться же пятничной ночью на мастера не приходилось. Перед закрытыми веками промелькнули тени; Ёнхун лениво приоткрыл один глаз — Хёнджэ, то ли расстроенный, то ли злой, бухнулся на кровать напротив, потирая виски. Огроменную кровать, снежную пустыню из подушек и простыней. "Там одна трехспальная, кстати. Это ничего? Нам же на одну ночь только. Зато смотри как дешево! И красиво" — Звони хозяйке. — Ханён оперся о дверной косяк, скрестив руки на груди — он своего раздражения не скрывал. — Поздно уже, — возразил Хёнджэ. Ёнхун зыркнул на телефон — почти половина двенадцатого. — Хуездно, — отбрил Ханён, — она сдала нам хату без отопления в ноябре. Звони. Ночью заморозки могут быть. — Не будет никаких заморозков, — снова попытался возразить Хёнджэ, но за телефоном полез. Чтобы Хёнджэ да сделал что-то поперек слова Ханёна, горько усмехнулся под себя Ёнхун, когда Ханён решительно уселся рядом с Хёнджэ, пока тот набирал номер. Слушать, как Хёнджэ срется с арендодательницей, не хотелось, поэтому Ёнхун, сглотнул вставший ком под горлом, подхватил свой рюкзак и отправился на кухню. — У меня бутерброды. В холодильник положу, — бросил он через плечо Ханёну. — Оставляй так, не испортятся, — прилетело уже в спину. Ёнхун не стал оборачиваться. Идея поехать втроем не нравилась ему с самого начала. Санён, трудоголик, не смог даже на собственный день рождения вырваться больше, чем на день, поэтому позвал всех к себе. И это выглядело разумным решением: чтобы Ханён, единственный с правами и машиной, отвез их обоих, Ёнхуна и Хёнджэ, потому что остальные тусовались у Санёна еще со среды. — На кой черт тебе тратиться на билет, если мы все вместе спокойно приедем, — уговаривал его Хёнджэ. То, что Хёнджэ едет с Ханёном, вроде как-то не обсуждалось даже. И это было разумным, правильным, логичным и удобным решением, которого Ёнхун не искал и не хотел. Если и ехать, то не с ним. Не с ними. Ханён в их компании самый новенький — его привел Сону буквально за неделю до того, как Санёна перевели в новый отдел через полстраны. Санён еще шутил — на замену, и Ханён вежливо смеялся, чинно держа ладошки на бедре, и все смеялись, и Ёнхун смеялся тоже. Ёнхуну понравился Ханён — пусть тот был своенравный и иногда капризный, а на любой подкол в свою сторону отвечал подколом в сто раз хуже, но с ним было легко, людей как магнитом тянуло сдувать с Ханёна пылинки. И вот, пожалуйста, кое-кто почти досдувался. И Ёнхун заперт с ними в одной квартире и одной кровати на целую ночь. Еще и единственная комната, что на фотках напоминала инстаграмную студию, в жизни смахивала на номер для новобрачных: бело-розовые обои, гобелены, изящная мебель. Не хватало только балдахина над кроватью для антуража. Кухня, хоть и крохотная, не уступала, хоть и отличалась минимализмом, строгим и отчужденным немного: белая плитка, черная мебель. Разве что завеса из полупрозрачных лент на входе вместо двери выбивалась немного. В открытом холодильнике было не намного холоднее, чем снаружи, пока Ёнхун складывал в него продукты: свои нетронутые бутерброды и пару лотков — Ханён вызвался приготовить им ужин и перекус на утро, когда заселятся. Из комнаты доносился разговор на повышенных тонах, но Ёнхун не разбирал слов — слышал только, что разговаривает Хёнджэ. Пол на кухне казался еще холоднее, чем в комнате, и Ёнхун забрался на стульчик, поджал перед собой коленки. Втиснуться получилось с трудом, но все же лучше, чем стоять. Запустил браузер, рассеяно ткнул на почту и виджет погоды. Можно было загуглить "10 способов согреться без отопления", но он переключился на инстаграм, проскроллил ленту. Он знает отличный способ согреться. Будь тут Эрик или Сону — пошутили бы уже миллион раз. Трое молодых парней, трое красивых, трое свободных. И у них одна кровать. Про свободных — условно, конечно, потому что по непонятной Ёнхуну причине Хёнджэ и Ханён на общих посиделках усиленно делали вид, что они друзья. И в большой компании наблюдать за этим было смешно, точно так же, как перед этим они веселились из-за того, как Хёнджэ делал вид, что ему все равно на Ханёна, а потом — что он не подкатывает к Ханёну и не флиртует с ним, и подарки ему не таскает, и в кафе не водит, и в рот ему не заглядывает, каждое слово улавливая. Ёнхун вообще сначала думал, что за подкаты свои Хёнджэ от Ханёна и в глаз получить может. Но рука Хёнджэ постоянно спокойно терялась то на плечах Ханёна, то на бедрах Ханёна, то в заднем кармане джинсов Ханёна или даже (если Хёнджэ думал, что никто не видит) под футболкой или под шортами Ханёна — а фингала под глазом у Хёнджэ все еще нет. Так что вопрос один: или уже встречаются, или проходят замечательный период "я знаю что ты знаешь что ты мне нравишься но давай подружим еще чуть-чуть". Из коридора раздался гиений смех Ханёна, почему-то неприятный, и через секунду зашуршали ленточки, на кухню зашел Хёнджэ, расстроенный и пристыженный немного. — Ну как? — спросил Ёнхун — от долгого молчания горло показалось сухим, слова прошлись как граблями. — Хозяйка посоветовала ему не выпендриваться за такие деньги, — хихикая, сообщил Ханён. — Я знал, что тут должен быть подвох, — простонал Хёнджэ, уткнувшись в стол лбом. — Она летом эту хату сдает, обогрев не работает уже несколько лет. Вот почему так дешево. Ёнхун снова обвел кухню взглядом — небольшую, но стильную, как из пинтереста. Ему нравилось, он бы с удовольствием в такой жил, только в тепле, конечно же. На сайте квартира выглядела конфеткой, Ханён еще в дороге ныл, чтобы Хёнджэ наделал ему фоток, а то выкладывать нечего. Даже не верилось, почему сдают за такие копейки — теперь-то ясно. — Дурак, дурак, — Хёнджэ негромко, но ритмично буцал лбом об стол, и Ханён потряс его за плечи. — Перестань. Ёнхун услышал в его тоне больше раздражения, чем поддержки, хотя ему могло и показаться. — Кого-то можем отправить спать в машину, — вбросил он, чтобы разрядить тишину — она была неприятной и какой-то вязкой, как засахаренный мед. — И посадить аккумулятор? Пешком побежите, — Ханён рылся в своей сумке, что-то ища. — Нет, толкать будете. Ёнхун засмеялся, когда представил: они с Хёнджэ, всколоченные, взмыленные, пихают тачку под дождем. Машина у Ханёна была большая и классная, здоровенный внедорожник; в марках Ёнхун не разбирался, но она ему нравилась, и там явно можно было комфортно выспаться даже с его ростом. А Ханёну и подавно. — Я шучу, — примирительно сказал он и толкнул под столом ногой Хёнджэ, который так и лежал лицом в скатерть. — Ну все, не кисни. — Как мы мыться будем, — прогудел Хёнджэ, не поднимая головы. Волосы на затылке топорщились вихрами, их хотелось пригладить, причесать пальцами, но Ёнхун не решался. — Я не лягу с немытыми мужиками в одну кровать. — Господи, принцесса, — всхохотнул Ханён и, оставив сумки в покое, спросил: — Никто не помнит, я мясо забирал из багажника? — Я в холодильник сложил, — ответил Ёнхун. — Зачем, оно теперь еще холоднее, а мне его резать, — заныл Ханён, швыряя сумку на пол. Ёнхун знал, что тот не сердится на самом деле, а, как и все они — уставший и раздраженный из-за этой ерунды, — но все равно почувствовал себя виноватым и не в своей тарелке. Снова. Опять стало противно тихо: Ханён возился с мясом, шуршал порционными пакетиками со специями, Хёнджэ наблюдал за ним, положив голову на локоть. — Мы можем воду чайником нагреть, — Хёнджэ кивнул на стол. — Только тазик надо найти или ведро. — Я поищу. Ёнхун подорвался на ноги почти радостно и вышел прежде, чем ему успели что-то сказать. Искать долго не пришлось — таз, небольшой, ядовито-розового цвета, стоял сразу под ванной — его как раз хватило бы, чтобы ополоснуться одному человеку. Ёнхун крутанул кран на пробу: вода обожгла пальцы, так что они заледенели сразу же — не было и речи, чтобы мыться такой. Будто не середина осени, а разгар января. Ёнхун сразу закинул таз в ванную, сполоснул от пыли — руки занемели, как и ступни (он ужасно пожалел, что решил не брать домашние тапки с собой, чтобы не таскать попусту). Идти на кухню не хотелось. Ёнхун отлично ладил с Ханёном, с Хёнджэ они вообще считались лучшими друзьями, но — но. Наверное, всем нужно однажды пережить этот момент, когда лучший друг увлекается хорошенькой юбкой. Был пацан, и нет пацана. Или, в случае с Ханёном, хорошеньким... всем. Ханён очень красивый, отрицать глупо. Только ростом не вышел, подумал Ёнхун, злорадно сравнивая со своим 183, и почему-то почувствовал себя гадко. Влюбленные парочки ужасно забавные, но не когда ты третье колесо, а рядом нет ни бесстрашного и несдержанного на язык Эрика, ни Джейкоба, который вбрасывал редко, но метко и всегда заставал врасплох. Именно Джейкоб выдал однажды, что у Ханёна и Хёнджэ вайбы парочки, которые случайно переспали на первом курсе, а потом расписались на четвертом. Ёнхун про себя тогда поаплодировал стоя, потому что сам бы он в жизни так емко не додумался, Хёнджэ почти полез драться, а Ханён… да ничего не сделал. Только через пару шотов со сладкой улыбкой сообщил, что у Джейкоба вайбы человека, которые прячет засос под воротом. Его слова моментально подтвердили, только не Джейкоб, а Сону, который вспыхнул до кончиков ушей и потупился на свои пальцы, закусив губу. Вид у него был виноватый, а Ёнхун хохотал еще долго, потому что новая жертва для насмешек была найдена. Не то чтобы их никто не подозревал. Влюбленные парочки смешные, но не в контексте двое плюс один. И тем более не в контексте "у тебя кажется-краш неопределенной давности на лучшего друга", гаденьким голосом отозвалось в голове, и Ёнхун смел эту мысль, как дохлого паука со стола, заткнул гадкую паршивку. Когда ты третье колесо, любая парочка становится невыносимой, в контексте и без него. На фотках на сайте ему понравился балкон — вход туда, слава богу, был из комнаты, а не из кухни. Холод ударил по лицу, как пощечиной, пробрался сразу под кофту и штаны, и Ёнхун съежился, прикрывая за собой дверь. Хоть бы не захлопнулась — придется тогда звонить, чтобы открыли. Ёнхун начал носить с собой телефон даже в туалет, после того, как однажды зимой себя на балконе случайно закрыл Сону, который вышел покурить — минут десять скакал перед окнами, пока кто-то его не хватился и не додумался одернуть занавеску. Холодно было невыносимо — кожа покрылась не мурашками, а жалящими оводами, и Ёнхун обхватил себя за плечи, переступил с ноги на ногу — любоваться надо быстро. И, что обидно даже, любоваться было чем — балкон выходил на трассу, редкие машины на которой сливались к горизонту в жиденькую речку из красных и белых огней. Все в пятницу едут, говорил Ханён, могут быть даже пробки. С одной стороны ряды домов скоро заканчивались — окраина — и расстилалось черное полотно с редкими фонарями; с другой бурлила жизнь — Ёнхун высмотрел несколько ярких вывесок и трущихся около них компаний. Одна девочка готичной внешности постоянно одергивала юбочку, коротенькую, что еле прикрывала ноги, и Ёнхун снова поежился — даже смотреть холодно было на тощие ноги в колготах в сетку. Ханён обещал вывезти их на рассвете — надо будет не забыть сделать хотя бы пару фоток. Ноги превратились в куски льда окончательно, когда Ёнхун, все же пощелкав ночной вид, прикрыл дверь. Без звуков внешнего мира квартира показалась оглушительно пустой и тихой: Ёнхун слышал собственное дыхание, слышал тиканье механических часов Хёнджэ, которые тот оставил на столе, слышал какую-то возню, как будто шуршала ткань о ткань, он прислушался, затаив вдох — и лицо обожгло краской. Да ну. Нет. Не может такого быть. Скрипнула мебель — стол, скорее всего, деревянных табуреток на кухне не было, насколько помнил Ёнхун, — громко, как будто — фу. Ёнхун отогнал полезшие в голову мысли — пришлось потрясти головой. Фу, Ёнхун, фу о таком думать. Дурачатся, скорее всего, толкаются, мутузят друг друга или еще что, а не — фу. Мерзкий Ёнхун. Он бесшумно вышел из комнаты, стараясь не сопеть громко, прошел по коридору к кухне, где горел свет. Возня не утихала, снова громко скрипнул стол. Пауза. Хихиканье — это Ханён, Хёнджэ так тихо не умеет — и снова возня ткани о ткань и чего-то еще, как будто липкого, или скользкого, или мокрого — Ёнхуна передернуло и он остановился, осторожно выглянул из-за угла. Ленты, которые завешивали проход на кухню, были легкие и прозрачные, поэтому Ёнхун из своего убежища в темноте мог спокойно наблюдать за всем, как на экране. Фильм не для взрослых, конечно, — мерзкий тут только Ёнхун со своими мерзкими мыслями, а не его влюбленные друзья. И вообще он сейчас в ванной должен быть, на экспедиции в поисках тазика, какие претензии. Никаких претензий к сидящему на столе Ханёну, к рукам Хёнджэ по обе стороны ханёновых бедер, к скрещенным у Хёнджэ на пояснице ханёновым пяткам в белых носках. Ханён упирался в стол руками позади себя — так Хёнджэ наваливался на него — и давился смехом, уворачиваясь. Хёнджэ пытался укусить его за нос — получилось только лизнуть в щеку и поймать пинка пяткой — Хёнджэ зашипел и лизнул уже специально, широко, противно по носу и лбу, от чего Ханён беззвучно ахнул и заколотил пятками. Ёнхун не знал, зачем он на это смотрит. Хёнджэ ловит подбородок Ханёна. Ханён щелкает зубами, щерится, Хёнджэ одергивает руку. Ловит снова, сжимает ханёново лицо в ладонях — его взгляд такой влюбленный и потерянный, что в любое другое время Ёнхун тут же поднял бы его на смех. Он не должен тут стоять и пялиться, пусть его друзья точно так же могли потерпеть и не облизывать (господи, в прямом смысле) друг друга, стоило ему выйти на пять минут. Это продлится дольше, чем пять минут, потому что Хёнджэ отлично целуется и любит это делать. Ёнхун знает. Хотел бы не знать, но — Он по-заячьи, след в след на цыпочках отошел в комнату, присвечивая путь телефоном, забрался снова в свое кресло. Ёнхун знает, как целуется Хёнджэ. Еще когда они были лучшими друзьями и ничего больше, на посиделках у Сону они играли в бутылочку — конечно, у Сону, больше никто не соглашался заниматься такой ерундой. Но когда все пьяные, веселые и всем заправляет Сону, бутылочка зашла как нельзя хорошо. Хёнджэ тогда на него чуть не завалился, а Ёнхун даже и не думал удобнее повернуться или подвинуться — только вцепился Хёнджэ в шею и не отпускал, пока Санён не запустил в них пустой бутылкой из-под колы. Даже бутылка не помогла прийти в себя. У Ёнхуна кружилась голова и не то что стоять — сидеть получалось нетвердо. Сначала все было мокро, смешно и неряшливо, и кажется-Чанмин ляснул его по спине, пока Ёнхун пытался не заржать, шевеля губами. А потом Хёнджэ закрыл глаза. Хёнджэ залез ему языком в рот. Хёнджэ навалился на него, закрывая свет и полкомнаты; он все еще был неаккуратным и неряшливым, но по-другому — так, как будто он не может контролировать себя. И Ёнхуна повело, как от глотка виски залпом. Забарабанил в ушах пульс, стало горячо и стыдно в животе, руки ослабели — пришлось схватить Хёнджэ за шею, чтобы не упасть и чтобы не сбежал, а целовал вот так еще. И даже мерзкие мокрые звуки, когда они разлеплялись, не смущали. Ёнхун решил, что это чертовски горячо. Возможно, даже скрытый кинк. Ему понравилось целоваться с Хёнджэ тогда, и он списал на алкоголь и факт, что ни с кем не целовался уже несколько месяцев. Хёнджэ выглядел так, будто ему понравилось тоже. А потом еще раз, но уже на спор, когда Ёнхун осмелел сам и сказал, что поцелует хоть папу римского. Хёнджэ просто попался ему под руку (под губы), а еще он даже не подумал отклониться, хотя был в несколько раз трезвее, чем тогда у Сону. И разнимал их в этот раз Эрик с криками “найдите комнату”. Ёнхун долго не мог восстановить дыхание, а Хёнджэ отпихнул его лицо с воплями "опять ты ел эту вонючую пепперони", вытер рот — и они полвечера срались, имеет ли права пицца пепперони, хотя ответ, по мнению Ёнхуна, очевиден. Он не думал о пицце тогда. Он думал, что Хёнджэ, когда целуется, всегда закрывает глаза и его ресницы длинные, как накрашенные, и что губы у него шершавые и надо подарить ему бальзам. Бальзам подарил ему Ханён — не только Хёнджэ, а всем привез из Гонконга, куда ездил к родне. Ёнхун своим пользовался часто, а Хёнджэ вообще вымазал за месяц, хотя раньше их никогда не покупал. Губы у Хёнджэ стали мягче, намного — Ёнхуну выпала возможность проверить, но он не был уверен, что Хёнджэ о ней даже помнит. Он был неприлично пьян, Хёнджэ, лепетал что-то про Ханёна, курицу в юбке и "никому не рассказывай". Последнее Ёнхун сдержал и не рассказал никому, даже самому Хёнджэ, когда тот проснулся, маясь от похмелья, и пожаловался, что помнит только темноту. В этой темноте скрывался их третий поцелуй, короткий и стыдный, когда Хёнджэ, умытый и раздетый, почти засыпал у Ёнхуна на диване, жалуясь на все ту же курицу. Ёнхун догадался, что Хёнджэ не домашнюю птицу имел в виду. И никогда никому не рассказывал, как и просили. Он же хороший друг. В кармане завалялись наушники, и Ёнхун с наслаждением заткнул уши. Связь тут ловила отлично, на ютубе за день скопилось обновлений в подписках, и жизнь могла бы быть замечательной, если бы не собачий холод, пробирающийся под кофты и штаны. Он клацнул на обзор сериала, который недавно смотрел, пристроил телефон на коленках и спрятал руки под кофту, надеясь хоть немного согреться. Видео промоталось почти до конца, когда ему на плечо легла ладонь. Ёнхун дернулся, и телефон упал с ноги — Хёнджэ поймал его почти в полете. — Извини, я не хотел пугать. — Да ничего, — Ёнхун мотнул головой, хотя он испугался немного. Просто не ждал. Хёнджэ помялся рядом, оперся на спинку. — Я свет включу? — Конечно. Ёнхун зажмурился, но лампочка все равно резанула: привыкалось тяжело, пришлось проморгаться. Хёнджэ так и топтался рядом с виноватым лицом. Догадывался, что Ёнхун их спалил? — Ты чего в темноте? Я подумал, ты спать собрался. Ёнхун пожал плечами. — Просто. Ему было неловко смотреть на Хёнджэ, хотя тот выглядел абсолютно нормально — никаких следов, что пять минут назад кто-то страстно сосался: ни губ тебе красных, ни волос взъерошенных, ни следов на шее. Скукота. — Там Ханён готовит. Иди к нам, от плитки нагрелось, хоть чуть-чуть теплее. И чай можем тебе сделать. — Пока не хочу, — Ёнхун снова мотнул головой, потому что он на самом деле пригрелся, и покидать кресло уже действительно не хотелось. Хёнджэ так и возвышался над ним, как башня, так что приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Он все не уходил, и Ёнхун собирался сказать, что подойдет к ним позже, когда Хёнджэ нахмурился, пригнулся, входя в личную зону. Понизил голос: — Ты злишься, да? По сосудам прошило адреналином. Догадался. Заметил. Сейчас придется выкручиваться и объяснять, почему Ёнхун подсматривал, как его друзья, которые не-встречаются, сосались на столе. Или до последнего валять дурачка. — С чего мне злиться? — Ёнхун уткнулся обратно в экран, надеясь, что голос его звучит как надо: безмятежно, спокойно. Но от спокойствия через секунду не осталось ни следа. — Я же вижу. Ты с нами в одной комнате даже не хочешь находиться. — Хёнджэ присел на корточки, оказавшись теперь ниже уровня глаз, и спросил шепотом: — Ты из-за квартиры сердишься, да? Но я правда как лучше хотел. Чтобы не тратиться много. И она нам всем понравилась. Я же не знал. — Боже, нет, конечно, — с губ сорвался даже смешок в облегченном выдохе. Ёнхун отложил телефон, выдернул из уха наушник, закрыл лицо руками — и расхохотался, громко, так что на кухне даже на секунду перестали греметь тарелки. Ёнхун повернулся к Хёнджэ — тот выглядел растерянным и таким сбитым с толку, что Ёнхун засмеялся еще сильнее. — Я просто устал. Как и ты. Как и Ханён, — добавил он, касаясь запястья Хёнджэ. И Хёнджэ обмяк, расслабился, даже лицо у него стало мягкое и плавное, а взгляд просветлел. — Я думал уже, ты ночью мной сам печку растопишь. В отместку. Ёнхун пнул его в грудак, и Хёнджэ расхохотался, обнял за плечи. — Пошли к нам, — повторил он, уже улыбаясь. — Там готово почти. Из кухни правда пахло жаренным мясом и специями, и Ёнхун осознал, что голоден — как будто холод заморозил все чувства. Кроме тянущей боли, что отозвалась в груди, когда Хёнджэ так и не перестал его обнимать, будто Ёнхун сам до кухни не дойдет, потеряется. Ханён ловко раскладывал порции по тарелкам; есть приходилось быстро, потому что кусочки сверху остывали за считанные минуты. — Если вам полегчает, то у не у нас одних проблемы, — промямлил Хёнджэ с полным ртом. — Джуён и Чанхи забыли подарки. Ханён фыркнул, а Ёнхун никак не отреагировал. — Холодильник, а не квартира, — пожаловался Ханён, закидывая куски в рот. — Не представляю, как тут люди живут. — Ну, вот хозяйка тут и не живет, — отозвался Хёнджэ. — Приезжает пофоткаться. — Точно, — хохотнул Ханён и оживился: — Кстати, сфоткаешь меня на фоне того гобелена? Хёнджэ закатил глаза, и засмеялся уже Ёнхун. — Идите фоткайтесь, я помою, — сказал он и отвернулся со своей пустой тарелкой к раковине. Посудомойка тут была, но включать ее ради трех приборов и пары сковородок Ёнхун не видел смысла. Тем более Ханён поставил на плитку греться две кастрюльки с водой — одна была как раз нормальной температуры, так что ему даже не пришлось возиться в ледяной воде. Хёнджэ бросил на него быстрый взгляд — пытливый, настороженный, и Ёнхун улыбнулся уголком рта, кивнул незаметно. По правде говоря, он ждал, когда Хёнджэ предложит им помыться втроем, чтобы быстрее и теплее. — Хён, ты лучше всех, — Ханён просиял и поволок Хёнджэ за руку, который изображал убитую лань, чем заставил Ёнхуна снова заржать. Он провозился неожиданно долго, и посуду пришлось дополнительно споласкивать уже из-под крана. Ёнхун напевал песенку из рекламы себе под нос; не хотелось знать больше и не хотелось размышлять, прячется ли в шуме воды только клацанье затвора или что-то еще. Что-то еще явно послышалось, когда Ёнхун — последний — отправился в ванную. На этот раз снисходительно фыркнул — как дети, ей-богу. Как школьники от родителей прячутся. Ёнхун давно из этого возраста вышел, но помнит хорошо, как это — весело, влюбленно, стремно и кайфово. Он сам не лучше был, но в свои 16, а не 23. Как только перестанут этой "мы-не-встречаемся" дурью маяться, Ёнхун им первый житья не даст. Мыться, поливая себя, было холодно невероятно, и горячая вода не спасала — только мокрая кожа остывала еще быстрее, так что Ёнхун скоро погремел чистым пустым тазом и впрыгнул в свои вещи, тоже холодные, из рюкзака. Слава богу, он додумался взять домашнее, а Хёнджэ грозился спать в джинсах — у него только шорты да футболка. — Ты не будешь спать в джинсах, — твердо отчеканил Ханён, когда Ёнхун зашел в комнату, и тут же ахнул: — Ты голову мыл что ли? Фен искать? — Намочил нечаянно, — Ёнхун оправдывался почему-то и виноватым себя почувствовал: подушки-то намокнут теперь. — А, фух, — Хёнджэ подался назад облегченно; он сидел на кресле с джинсами в руках, поджав под себя голые ноги: вся кожа в мурашках, волоски торчком — и продолжил, уже Ханёну: — А в чем? В шортах? Под этими одеялами я задубну. — А мы тебя обнимем с двух сторон и будем греть. Как пингвины, — Ёнхун не был уверен, что так греются пингвины и что им вообще надо греться, но он видел арты, где они жались друг к другу — выглядело миленько. И кто-то в их компании так говорил "как пингвины на полюсе" — то ли Эрик, то ли Кевин. — Логично, — соглашается Ханён, расправляя простынь на кровати, — тут места не так много. — Она же огромная! — Не для троих мужиков. — Предложение поспать в машине все еще в силе, — отозвался Ёнхун. — Предложение толкать машину тоже в силе, — отрезал Ханён, и они засмеялись. Ханён заправлял простынь и добавил: — Только я у стенки. И Хёнджэ, успокоившийся было, моментально взвился во второй раунд. — Ты не будешь спать у стенки. Там холодно. Там дует. — У стенки? Холодно? А ну покажи мне, где в этой квартире Мальдивы, — язвительно отпарировал Ханён, и Ёнхун засмеялся. Он провел рукой у стены — от белых обоев правда несло зябким холодом, хотелось чем-то прикрыть, но все найденные одеяла и пледы они взвалят на себя. — Можно наши куртки положить, — предложил он, — две должно хватить. — Да не спасут эти куртки, — возмутился Хёнджэ, но Ханён осадил: — Я сплю у стенки, а вы как хотите. Ты постоянно бегаешь то попить, то отлить, а мне еще завтра вести полдня минимум. — это уже Хёнджэ, тыча на каждом слове пальцем в грудь. Ёнхун отвернулся прежде, чем Хёнджэ успел скорчить очередное влюбленное лицо. Он даже не жалел, что упустил роскошную возможность подколоть Ханёна, откуда это он знает, насколько беспокойно спит Хёнджэ. — Пойду за куртками. Куртки помогли, а еще вся эта возня спустя пару часов начинала веселить: складывалось впечатление, что они собираются зимовать на северном полюсе в юрте, а не в инстаграмно-красивой квартире с белыми обоями и видом из окна. Хёнджэ ворчал на хозяйку, цены, погоду и Санёна с Чанмином, которых угораздило родиться в ноябре, пока Ханён не осадил его. — Спи уже. Завтра согреемся. Ёнхун молчал. Кровать, поначалу показавшейся такой огромной, оказалась вовсе не пустыней, а пятачком; Ханён юркнул под стенку, вжавшись в куртки, Хёнджэ сразу втиснулся посередине, закинул на Ханёна руки-ноги, пробормотав: — Так тебе должно места хватить. Ёнхун прогудел согласное “мгм”. Как будто можно было ожидать чего-то другого. Места хватало. Сцепившись в клубок из рук-ног, Ханён и Хёнджэ едва занимали половину кровати. К горлу подступил комок, тот самый, что лежал в животе все это время, который давил на грудь эти недели и месяцы, и который только разросся, когда Ёнхун на деревянных ногах пошел выключать свет. — Ну что ты копаешься? Иди к нам, — позвал Хёнджэ снова, потому что Ёнхун копался: проверял телефон, хватит ли зарядки, складывал свои вещи наново рядом с разбросанными шмотками Хёнджэ. — Он ждет, пока мы кровать нагреем, — отозвался Ханён — его голос уже звучал сонно. Ёнхун усмехнулся. — Именно. Под одеялами (было решено укрываться всем вместе одними одеялами, но в несколько слоев) было тепло, и Хёнджэ дернулся, когда Ёнхун зацепил его ледяной ступней. — Извини. — Да ничего. Лодыжки Хёнджэ были не намного теплее ёнхуновых — он все-таки лег спать в шортах, и пока Ханён допытывался, как тот умудрился не взять домашнее, Ёнхун молча радовался, что не в трусах. Лежать получалось, вытянувшись солдатом, и то с опаской: Ёнхун боялся даже повернуться на спину. Ему было не в первой засыпать с кучей народа в одной кровати — и то это чаще были полупродавленные футоны или раздавленные диваны, на которых он дрых как убитый. Но. Он вслушивался в чужое дыхание: Ханён дышал почти бесшумно, а Хёнджэ — мерно и ровно, звук успокаивал, как биение сердца. Впрочем, можно и его услышать — нужно только чуть-чуть придвинуться, обнять со спины или попросить себя обнять, и... У него не получалось не касаться Хёнджэ никак — их ноги практически сплелись, и Ёнхун как мог отодвинулся к краю, балансируя на грани того, чтобы не шлепнуться на пол. Учитывая холодину вне одеял, теснота не была минусом, но учитывая все остальное — Ёнхун прикрыл веки. Сна не было ни в одном глазу. Зато лезли всякие картинки и тащили за собой мысли. Что, если мелкого Ханёна уложить посередине, а они с Хёнджэ грели бы его с двух сторон, укрыли между своими телами и прижимались друг к другу лбом. Или они могли пустить Ёнхуна посерединке, к себе, к ним, обнять и поделиться своим теплом. Ханён взял бы замерзшие ёнхуновы ладони, грел бы у себя между ляжек, где теплее всего. Хёнджэ, большой и надежный, прижался бы к нему со спины грудью. У Хёнджэ в руках, наверное, самое безопасное место на земле. Что, если Хёнджэ обнял бы его за живот. За талию. Дышал бы ему в шею, проводя носом за ухом. Что, если бы Ханёна вообще не было. Что, если Хёнджэ все еще закрывает глаза, когда целуется. Вырвался вздох — сам по себе, Ёнхун даже не уловил, но Хёнджэ завозился — его голос тоже звучал сонно. — Ёнхун, серьезно. Ты держись за меня, что ли. Я бы к тебе повернулся, но я боюсь, что раздавлю Ханёна об стенку. Ханён запротестовал что-то тихо — он уже почти спал. Ёнхун выругался про себя и подтянулся ближе. От тела Хёнджэ стало не тепло — жарко; Ёнхун никак не мог пристроить свои руки и себя самого. Идеальное место в изгибе плеча и шеи — если уткнуться туда лицом, можно согреть нос наконец-то и, скорее всего, заставить Хёнджэ визжать, потому что нос казался еще одной ледышкой, а не частью тела. А еще хотелось плюнуть и спросить: перед кем ты дурака валяешь. Я тебе лучший друг или где. Ханёна он боится раздавить, как же. Как будто Ёнхун не видел ваши переплетенные в замок пальцы под одеялом. Он пристроился кое-как, уткнувшись Хёнджэ в затылок все-таки: пахло шампунем и чем-то домашним, так что хотелось вот так и лежать не до завтра, а хотя бы пару лет. Одну руку Ёнхун подогнул под ухо, чтобы не затекла, вторую осторожно закинул Хёнджэ на плечи — тот через футболку был уже не теплый, а горяченный. Он двигался осторожно, затаив дыхание неосознанно, и когда наткнулся на чужую ладонь, то не сразу понял, чья она. Они обнимаются. Конечно. — Это я, — Ханён мурлыкнул сонно и коротко погладил Ёнхуна по запястью, переплел их пальцы в слабый замок. Ёнхун не сопротивлялся. Холодно уже не было — тепло разморило и захватило каждую клеточку, и кажется, Ёнхун уже не пошевелился бы, даже если сильно захотел, вклеенный, вмазанный в Хёнджэ, в Ханёна, в них. Он и они. Он и мы. Сон так и не шел, хотя Хёнджэ уже мирно сопел над ухом, а Ёнхун не мог подавить странное чувство, которому никак не мог найти названия — как запущенная петарда, которая так и не выстрелила, как насыпанный в колу ментос, что так и остался в банке. Короткий влажный звук мог быть поцелуем, а мог быть сонным вздохом, мог существовать на самом деле или быть плодом его воображения. Ёнхун зажмурился, мазнул губами в основании шеи и сжал ханёнову ладонь. Холодно больше не было, было тепло и спокойно, и Ёнхун искренне хотел бы никогда не просыпаться.