Cырники и палочки

***

Саша Леонтьев на самом деле всегда был просто скромным, замкнутым и закрытым человеком, погружённым полностью в самого себя. Как в юности, так и в более зрелом возрасте, эта черта неизменно за ним следовала. Ему так было просто комфортно, наедине с собой и своими мыслями. Он так привык жить, казалось, что это даже хорошо, он не открывается окружающим людям по чём зря, а они, в свою очередь, не лезут к Саше, потому что он скромный, тихий, интереса не вызывает и ценности, как собеседник, не представляет. Конечно, будучи личностью популярной, можно даже сказать медийной, пришлось учиться быть хорошим собеседником и ставить контакты с людьми. И Саша этому ловко учился, при этом избегая прямой открытости, не позволяя окружающим залезать в душу и что-то там разглядывать. Став фронтменом собственной группы, он научился вполне естественно смеяться на интервью, не натянуто, без неловкости, научился вести приятные беседы, научился избегать пауз. Причём всё это будто пришло само собой. Он не старался таким стать. Усилия он прилагал лишь для того, чтобы, напротив, оставаться вне объективов таким, каким он был всю свои жизнь. Просто чтобы уклад жизни не менялся. Для Саши он был действительно дорог. На интервью Леонтьев один — он весёлый, улыбчивый, честный, открытый, говорит приятным голосом, рассказывает интересные вещи, причём расслабленно, без напряжения в мышцах, без потерянности в глазах, без страха и паники. Он просто говорит, иногда даже не старается особо. Дома же Леонтьев совсем другой, можно даже сказать, что это два разных человека. В медийном пространстве, на глазах у людей, среди социума живёт совсем другой человек. Ему там комфортно, он как рыба в воде. А дома сидит другой, который долго-долго смотрит в стену, размышляет о себе и поражается тому, что он иногда делает вне дома. Конечно, фанаты всё-равно замечают, что Саша, хоть и фронтмен, а всё-равно какой-то зажатый и отстранённый при личном общении. Он соскакивает с диалога, редко даёт автографы, ещё реже фотографируется. Не хватает ресурса на то, чтобы быть приятным человеком ещё и в их глазах. Саше кажется, что он своих слушателей подводит, но ничего не может с собой поделать. Так ему проще. Потому вместо него с фанатами обычно общаются Паша или Поручик. К слову, о Поручике. Наверное, это единственный человек, который знает, насколько Саше сложно быть социальным. Наверное, это единственный человек, который Сашу видит таким, какой он есть, скромным и тихим. Наверное, это единственный человек, который понимает, что из себя на самом деле представляет гитарист, и то, не полностью, но всё-таки он ближе всех к истине. Шура созерцает Леонтьева дома, когда тот часами лежит в обнимку с одеялом, пытаясь восстановить и пополнить запас своих сил и социального ресурса, или же сидит в комнате и работает часами абсолютно безвылазно. Шура слушает, как Ренегат молчит очередной раз за кружкой чая и только бегает серыми глазами по их кухне. Шура смотрит, как тот стесняется и робко тушуется, когда к нему прикасаешься, но не пытается как-то это прервать. Ему нравится, действительно нравится, когда Щиголев близко, рядышком, Саша лишь испытывает лёгкую неловкость. Совсем он не приучен тесно контактировать с людьми. Саша закрытый, стеснительный, но при этом они как-то умудрились стать мужьями. Шура старается уважать личное пространство тёзки, не лезет без повода, не цепляется, не липнет. Тесный контакт у них, в большинстве своём, происходит только когда Ренегат сам этого хочет. Ну, или же когда Шура замечает за ним, за его поведением, что тактильный контакт тёзке необходим. Повезло так повезло Поручику, ничего не сказать. Отхватил себе самого робкого и застенчивого человека на свете. Но его это не беспокоит по большей части. Саша для него самый что ни на есть комфортный и любимый человек, живут они в браке долтаточно долго, Поручику удалось со всем свыкнуться и понять, что ничего критичного в этом нет. В целом ведь у Саш нет никаких проблем в семейной жизни, помогают друг другу, поддерживают, все дела стараются вместе делать, в общем, живут душа в душу. И мысли у них часто сходятся, и просыпаются они одновременно, и засыпают, и слова, а порой и предложения друг за дружкой заканчивают, и смеются они над одними и теми же вещами. Любовь у них чистая, искренняя, почти что платоническая. Это Шуру вполне устраивает. Ведь он и сам по сути скромник. Конечно, не такой, как Леонтьев, попроще, но тоже часто тушуется, стоит их диалогу зайти чуть дальше простой романтики и коснуться какой-нибудь интимной темы. В такие моменты они оба будто начинают говорить на разных языках, даже двух слов связать не могут и совершенно друг друга не понимают, потому смущаются и замолкают. На такие проблемы обычно принято не обращать внимание до поры до времени, пока это не доставляет никакого дискомфорта. Потому Щиголев просто игнорирует тот факт, что они с Сашей, будучи супругами друг другу, не умеют разговаривать свободно о личном. Точно так же делает и Леонтьев. Им так вроде проще. Оба ждут какого-то удобного, нужного момента, когда станут друг перед другом чуть раскрепощённей, но никаких усилий для того, чтобы этот момент наступил поскорее, они не прилагают. Вообще странно, конечно, что они обручились, так и не научившись друг друга понимать в каком-то более глубинном смысле, так и не разглядев друг друга со всех сторон. Но Саши так привыкли, у них всегда были чисто романтические отношения, которые были комфортны для обоих. Безусловно, жизнь с партнёром, в котором ты души не чаешь, чудесна в любом виде. Да и к тому же, Леонтьев не всегда молчун, не всегда "ёжик", который к себе никого не подпускает. У них, у Саш, есть и тёплые утренние объятия, такие сонные, уютные, добрые, когда обоим мужчинам просто хочется вместе понежиться. Есть и лёгкие, комфортные беседы за чашкой чая по утрам, тихий смех. Есть и какие-то глупые, но романтичные комплименты, от которых невозможно не покраснеть. Всё это безусловно чудесно. Этим они дышат и живут. Этим хочется наслаждаться без перерыва. Хочется смотреть в любимые глаза и искать в них что-то новое, ложиться головой на колени партнёра, чтобы просто помолчать вместе после трудного дня и почувствовать невесомые поглаживания по волосам. Всё это волшебно и так захватывает дух, что появляется желание вот так всю оставшуюся жизнь грешную провести. Двое Саш, барабанщик и гитарист, в этом плане сошлись на все сто, как бы то странно ни было. Почти во всём всегда всё ладилось, им было друг с другом максимально комфортно и просто. Всё ладилось в быту, ладилось и на длительных репетициях, ладилось и в туре, на концертах. Даже там, на публике мужчины умудрялись показывать друг другу свои тёплые чувства, причём это у них так прекрасно получалось, что никто об этом даже и не догадывался, кроме них самих. В группе так больше никто не ладил между собой, да и вообще, кажется, никто больше не был так счастлив, как Саша с Шурой, просто от того, что они друг у друга есть. Конечно, помимо их робости перед лицом друг друга, были у них и другие напряжные моменты. Шуре часто приходилось изо всех сил стараться, чтобы поднять Сашину самооценку. У него за всё время, сколько он играет на большой широкой сцене, накопилось огромное количество загонов и комплексов, а особенно сильно они дали о себе знать, когда он стал фронтменом. Ренегат очень часто корил себя за то, что, будучи профессионалом, он не всегда может сыграть новый сложный риф с первого раза, а иногда не может и с десятого. Часто, пытаясь отточить своё мастерство, Саша стирал пальцы до пульсирующих мозолей, а иногда и до крови, хотя его все просили поберечь себя и не париться так уж сильно. Он, не смотря на все слова, всё-равно продолжал требовать от себя идеального результата. Ведь жестокий и внимательный зритель то и дело критиковал Сашу за каждый его прокол. Это расстраивало, от этого Леонтьев лишь сильнее загонялся и изнурял себя многочасовой работой. Помогали в таких случаях только слова Шуры, который всеми силами убеждал Сашу, что у него и так всё прекрасно получается, и просил его отдохнуть немного. Только его Саша слушался. А вот сам Шура так никогда не парился. Он сам себе ритм, он сам себе критик, он сам себе авторитет. Поручик никогда не обращал внимание на чужие упрёки, просто делал своё дело так, как он умеет. Чаще он всё-таки опирался на мнение группы, чем слушателей. Ведь у последних мнение чисто субъективное, а рядом всё-таки играют мастера своего дела. Если бы Щиголеву сказали товарищи, что он что-то не так делает, он бы задумался, конечно, и постарался исправить свою ошибку, как-то усовершенствоваться и стать лучше. Но таких ситуаций, в целом, не происходило почти никогда, его только хвалили за трудолюбивость, выносливость и преданность своему делу. Шура действительно барабанил очень усердно и от таких нагрузок жутко уставал физически и выматывался. А ещё не мог напастись маек, потому что, обливаясь потом, менял их за один концерт по несколько штук. От такой сильной нагрузки, у одного психологической, у второго физической, оба уставали почти что одинаково. Поэтому домой оба приползали почти без сил. Это хорошо, если домой. Хуже, когда потным и уставшим заползаешь в гастрольный автобус. А вот дома Поручик, по привычке, принимал свежий и холодный душ, смывая с себя тяжесть прожитого дня, а Ренегат в это время тихонько, как вороватая мышка, заглядывал в холодильник и собирал из найденных продуктов какой-нибудь перекус, чтобы и самому набраться сил, и любимого человека покормить. Так они и падали на диван, сначала просто ели, а потом включали что-то по телевизору, чтобы не было в квартире гнетущей тишины. Саша откидывался полностью на спинку дивана, а Шура с разрешения младшего ложился к нему на колени головой, прикрывал глаза и дремал, словно хищный змей после охоты, чтоб переварить свой перекус. И в этот раз всё развернулось почти так же. Только вот по дороге домой Леонтьев был совсем уж поникшим, будто расстроен чем-то очень сильно, и молчал, как рыба. Шура пытался тихонько разговорить младшего, но на все его попытки Саша отвечал только кивками и многозначительным молчанием. Видно, что Ренегат устал, ему вновь хочется тишины, нет сил даже на то, чтобы донести свой жизнерадостный образ до дома. Шура его понимает полностью, потому сильно не докучает расспросами, чтоб не отбирать последнюю энергию. Если Саше нравится молчание — Шура будет молчать с ним обо всём. От этого молчания не возникает никакой неловкости, им хорошо. По серьёзному лицу Саши понятно, что он прокручивает в памяти весь трудный день, обдумывает его, пытается что-то извлечь из этих размышлений, возможно сделать выводы. Это у него привычка такая, Поручик о ней знает прекрасно. Когда у Саши брови нахмурены, он наверняка глубоко погружён в эти свои размышления. Шура по дороге домой время от времени пытался невесомо приобнять Леонтьева, такого высокого и широкого, дабы отдать ему остаток своих сил и таким образом поддержать без слов и показать, что он рядом всегда. И не зависимо от того, что там Сашу тревожит, Поручик всегда будет рядом, просто рядом, он никогда не даст мужу чувствовать себя одиноким и брошенным. Ренегат, чувствуя мимолётные прикосновения к пояснице, будто огромный растерянный ребёнок, неожиданного опускал глаза вниз, к глазам барабанщика, и смотрел в них так проницательно, чтобы показать и дать понять, как же сильно он рад, что старший сейчас рядом с ним. Серые глаза Леонтьева переполнены нежностью, хоть взгляд и измучен, в нём всё-равно всегда найдётся место для любви по отношению к Шуре. Так и дошагали до дома, в тишине, но в полном комфорте. Поручик, как и обычно, удалился в душ, смывать с себя стресс, а Саша просто присел на диван и, сняв очки, начал устало потирать кончиками пальцев виски, которые копили в себе напряжение весь день. Ренегат стал похож на комок взвинченных нервов, то нога дёргаться начинает, то глаз, то в виске стреляет или саднит так, будто он этим виском в какой-то угол впечатался. Руки у него тоже трясутся, от того он пытается их сжать в кулаки, просто чтоб не было так заметно. Даже перед Шурой, перед самым близким человеком, было стыдно показаться нервозным, взвинченным и чувствительным. Тот, конечно, всё-равно всё поймёт, потому что в этом мире только Поручик способен Сашу прочитать, как раскрытую книжку, он один такой, никто больше этого делать не умеет. Саша очень хочет поскорее выпить свои успокоительные, которые стали верным спутником спокойной жизни, но нет никаких сил на то, чтобы пойти за ними на кухню. А ведь перед приёмом лекарства рекомендовано ещё и поесть, а сил, опять же, нет, даже на то, чтобы встать с места, не говоря уже о какой-то готовке. Да и аппетита нет никакого, кажется, Сашу сейчас просто стошнит, если хоть крошка попадёт на язык. Потому он быстро выбрасывает из головы все мысли о еде и таблетках, решив побороть нервозность и тревогу самостоятельно, без какой-либо помощи. Ему не привыкать. Леонтьев прижимается спиной к спинке дивана и запрокидывает голову назад, прикрывая глаза, сначала всего на минутку, а потом и на более широкий отрезок времени. Саше просто нужен отдых. Он слишком устал от всего, от репетиций, от концертов, от своих же комплексов и неуверенности, от социальной жизни. Хочется прилечь и уснуть, желательно на неделю, не просыпаясь. Лежать и думать только о том, как любимый муж кружит вокруг в абсолютной тишине, будто охраняя Сашин покой. Лучше и не придумаешь. Леонтьеву казалось, что теперь его ничто не заставит открыть глаза. Конец света будет — он даже не шелохнётся, так и останется лежать на своём удобном месте. Потому что имеет на это право после плодотворной работы. В самом же деле это оказалось ошибочным ощущением. Стоило Саше почувствовать мимолётный поцелуй тёплых губ прямо в лоб, как веки сами по себе быстро распахнулись. Нет, он не испугался, совсем, Ренегат никого и не ожидал увидеть, кроме улыбчивого Шуры. Он достаточно быстро вернулся из душа, ему несвойственно так быстро мыться. Его руки, совсем едва влажные после водных процедур, оглаживают Сашину бороду, от чего становится так лень поднимать голову, хочется только смотреть неприрывно в карие глаза напротив. — Сильно устал? — Поручик, оказывается, успел даже Сашины таблетки принести, и стакан с водой, чтобы запить. Шура сначала несколько раз оглаживает колючую грубую бороду, и только после этого тянется за водой и пластиковым блистером, которые протягивает Ренегату. С его стороны это чертовски мило, правда, мило настолько, что Саше хочется искренне улыбаться, а щёки снова приобретают розоватый оттенок от смущения. Как же приятна эта забота. Шура даже не дождался никакой просьбы и просто принёс Саше успокоительное, догадавшись, как сильно оно сейчас нужно. — Честно, не очень. Но вымотался немного, — таблетки Саша принял и выпил, даже не колеблясь. Стало легче моментально. Конечно, это не действите таблеток, отнюдь. Но Саша не задумывается, почему ему стало вдруг лучше, он намеревается встать с дивана, чтобы сходить на кухню и найти там что-нибудь съесное. — Сиди-сиди! Ты устал, я сам принесу что-то перекусить, — Шура удержал его за плечи, усадил обратно и ещё раз чмокнул в лоб, а после побежал на кухню в поисках чего-то вкусного. Ренегату осталось только послушно сидеть и размышлять о том, что казалось важным в этот момент. И долго бы он так размышлял — не понятно. Мысли у Саши были совсем мутные. О парочке предстоящих концертов в Москве и Питере. О подготовке к новому альбому, которая идёт полным ходом на протяжении нескольких месяцев, не останавливаясь. О новой песне, риф для которой Леонтьев написал сам, но при этом никак не может полностью хорошо его сыграть. И о слушателях, конечно, которые последнее время на него обозлились за что-то настолько сильно, что в сети сидеть стало просто невыносимо. Как только Саша туда заходит и видит это всё, сразу хочется бросить телефон в стенку, закрыть лицо руками, жалобно хлюпнуть носом, а потом подойти к Поручику несчастным котёнком, нуждающимся в ласке, и не зависимо от места и времени обнять его, расстворяясь напрочь в крепких руках барабанщика. Хочется, очень этого всего хочется, но Саша себе подобного не позволяет. Слишком сильно стесняется просить помощи, слишком сильно боится показаться слабым. Шура вскоре возвращается с одной тарелкой бутербродов, и второй тарелкой горячих, разогретых в микроволновке сырников, которые они с Сашей готовили вместе прошлым вечером. Поручику действительно нравятся сырники, нравится их как есть, так и готовить, а с Леонтьевым оба этих дела становятся гораздо интереснее. Щиголев вовремя вспомнил о том, как недавно фотографировался со своими именными барабанными палочками для своеобразной саморекламы. Всего пара фотографий для Инстаграма. Но Леонтьев стал так редко заходить в сеть из-за той ненависти, которая там процветает, так что, конечно, он этих фотографий не видел. Потому Поручик, ехидно улыбаясь, решает ему показать почти то же самое в реальности. Оно того стоит. — А чего у тебя... палочки? — Саша даже чуть запинается, когда перед ним предстаёт улыбающийся Щиголев с двумя тарелками в руках. И барабанными балочками, торчащими из ширинки. Прекрасное зрелище, смешное и странное. Вошедший в комнату Поручик даже выбил Ренегата из его мыслей и умело перевёл всё его внимание на себя. А из ширинки Шуры торчали не абы какие палочки, а его именные, "Аgner". Это тоже повод для гордости и удивления, конечно, но больше всё-таки удивляет подача и зрелище. — Это я тебя так соблазняю, — первое попавшееся ляпнул Шура, поставив тарелки с едой на небольшой стеклянный столик, стоящий перед диваном, — Мне с ними фоткаться надо было, в левую руку зелёные, в правую бежевые, а красные куда? Правильно! — Щиголеву, по всей видимости, и самому стало смешно от палочек, торчащих у него из ширинки. — А-а-а, а я уже подумал, что у прирождённых барабанщиков в штанах палочки, — Саша хихикает и закрывает рот рукой, стесняясь своей широкой, искренней улыбки. У Щиголева же появляется лёгкий румянец на щеках, слова эти от Ренегата звучат даже лестно. — Это тоже, — Шура утвердительно кивает и всё-таки достаёт эти несчастные палочки, зажатые молнией, после чего бросает их на диван, как нечто ненужное больше, словно оно своё отжило и больше смысла не имеет. Фото в реальной жизни продемонстрировал, всё. — Вот, знаешь, рождаются либо девочки, либо мальчики, либо барабанщики, другого не дано, — Шура расслабленно смеётся, даже как-то блаженно. До этого момента казалось, что они совсем не умеют вот так вот разговаривать. А тут вдруг выяснилось, что ещё как могут. Щиголев просто падает рядом и тянется всеми конечностями, чтобы обнять, прижаться к большому и тёплому Саше, который так похож на плюшевого мишку. Леонтьев совсем не сопротивляется, наоборот, он открыт для таких жестов, сам ведь очень их любит, очень их хочет, этих лечебных объятий, этих лечебных прикосновений. А ещё ему хочется неловко смеяться вместе с Шурой, шутить и улыбаться, в кои-то веки, а не запираться в комнате и лежать там часами в обнимку с одеялом. Что-то вдруг изменилось. — Тогда не свети везде своими палочками. А то я могу и соблазниться, — неловко и немного глупо смеётся Леонтьев, ответно обнимая Шуру, и смотрит в его глаза со спокойной улыбкой и полуприкрытыми веками. — Соблазняйся, я не запрещаю, — Шура видит, как между ними сам собою возникает, будто из ниоткуда, какой-то неловкий, смешной и дедовской флирт. Это вызывает румянец на щеках, у обоих. Но сейчас так не хочется замолкать. Максимум, на который можно прерваться — это нежный, невесомый поцелуй в губы, за которым Поручик тянется, а Саша не отказывает, тянется навстречу. Через мгновение их губы соприкоснулись в суховатом, но очень даже романтичном поцелуе, с привкусом сырника, который Шура всё-таки успел укусить, переживать и проглотить. Это Ренегата даже забавляет, Шура словно стал единым целым с этими сырниками. А Саша никогда сырники особо не любил. Но когда обнаружил любовь мужа к ним, начал любить, искренне, всем сердцем. — Я уже, походу, того, соблазнился... — губы гитариста кривятся в смущении, когда они друг от друга отрываются. Саша будто впервые с барабанщиком контактирует физически, потому что обнимает ещё крепче, максимально, рискуя хрустнуть и сломать какую-нибудь кость в теле Щиголева. В этот момент Саша почувствовал такую острую нужду в нём, в Шуре, что терпения нет. Чего-то захотлось настолько сильно, а он даже не понимает, чего именно. Ведь барабанщик с ним, рядом, максимально близко, крепко его обнимает, а чего-то всё равно хочется, чего-то мало. Щиголев тепло улыбался, смотря в глаза своему самому любимому человеку. По серым глазам Ренегата он, наверное, всё понял. Но через пару мгновений он всё-равно гитариста из объятий выпустил и смело уронил голову к нему на колени, по старой избитой привычке. А Саша, игнорируя непривычное и странное хотение, с заботой стал невесомо поглаживать его короткие волосы. Короткие только относительно волос самого Леонтьева. — Шура, — Ренегат тихим шёпотом привлёк внимание барабанщика, который уже готовился прикрыть глаза и подремать на уютных коленях супруга, — Сырник, — пальцами Саша осторожно взял с тарелки "творожное произведение исскуства", как называл его сам барабанщик, намереваясь покормить старшего. А Поручик и не против был, к слову. Это просто прекрасный вечер для них двоих. Теперь гарантированно между ними двумя будут ходить шутки про барабанные палочки, что обоим даже нравилось. Теперь они оба любят друг друга немного больше, чем вчера, но точно меньше, чем завтра. Любят и готовы на всё ради этой любви. Наверное, если бы они героически сражались за эту любовь, то точно под девизом: "За любовь, сырники и палочки в ширинке!" Подобные мысли только и крутятся в голове Леонтьева, когда он смотрит на жующего мужа. Он счастлив, действительно счастлив в моменте. Но по какой-то причине ощущение чего-то недостающего всё никак не уходит, наверное, он и правда соблазнился с этими шутками про палочки. Вроде шутки... а вроде и не шутки. Хотелось бы про них забыть, выбросить из головы, да не получится уже. Осталось только неприрывно глядеть в глаза Поручика, внимательно так, изучать из глубину заново. А Шурв смотрит в ответ так же внимательно, но с издёвкой, будто пытаясь намекнуть, что Саша на него откровенно пялится. — Ты так смотришь, как-будто хочешь трахаться, — со смехом говорит Щиголев, дожёвывая сырник. Этой нескромной фразой он гитариста будто бы по лицу ударил, выбил ею из реальности и очень сильно смутил. — Я? Я не смотрю и не хочу! Вернее смотрю, но ничего не хочу, с чего бы, — Леонтьев стыдливо отвёл взгляд в сторону, чтобы только не признаваться в том, что у него действительно пара мыслей неприличных промелькнула в голове. Его щёки моментально покраснели, выдавая правду. — Да что ты говоришь, — с сарказмом бубнит в Сашиной привычной манере Шура и щурится, а потом начинает улыбаться во все зубы. Щиголев приподнимается в одну секунду и тянется рукой к Сашиному лицу, как какой-то обольститель, оглаживая пальцами его бороду. Ренегат только сильнее краснеет от этого, но не спешит разрывать зрительный контакт, — Ну не ври, у тебя на лице всё написано, — и ухмыляется так хитренько, на что Саша только вздыхает, но не отрицает правду. Может быть, и правда стоит сблизится сейчас вот таким вот способом, раз уж момент такой подходящий? Леонтьев хочет рискнуть. К тому же, рисковать ему особо и нечем. К чему этот спектакль, если они оба друг друга вдруг захотели? Вот так сырники могут привести к любви, а палочки к сексу.