Куришь

Когда он обхватывает своими тонкими губами фильтр сигареты, я на секунду забываю, как дышать. Не потому, что дым от палёных Mallboro наполняет комнату, а от того, какое удовольствие в этот миг изображается на его лице. Тебе всего шестнадцать, а ты похож на никотинового наркомана, Майки... И это отнюдь не делает его некрасивее. Наоборот, мне даже нравится, потому что в каком-то смысле я тоже зависим от него. Он никогда не спрашивал у меня разрешения на то, чтобы закурить в моём доме, и я вынужден признать, что наглость ему к лицу. Ровно так же, как уже начинающий стираться чёрный лак на ногтях, бесформенные толстовки и драные на коленках джинсы. Не могу уловить, когда начал находить в этом что-то эстетичное. Потому что откровенно не был ценителем чего-то по-настоящему красивого, да и если считал что-то красивым до того, то точно не угловатого подростка, одевающегося не понятно во что. Я мало что о нём знаю. Кажется, только имя и то, что ему шестнадцать. Не знаю, кто его родители, знают ли они о похождениях сына, где он учится и с кем общается. А, нет. Я знаю, что у парня только один сексуальный партнёр, и это я. Вот так неожиданность, правда? Именно поэтому мы не заботимся о презервативах. Ещё одна неожиданность, однако: Майки у меня тоже единственный, но в отличии от меня, никогда этим не интересовался. По крайней мере, не спрашивал прямо, как это сделал я. Хоть это и было неловко, я не сожалею о том, что спросил об этом, потому что это многое рассказало о нём и прояснило в наших отношениях тоже немало. Что он такого сделал, когда я спросил его о контрацептивах, спросите вы? Сперва ничего особенного, просто сдавленно промычал что-то согласное, да я, собственно, на то и рассчитывал. Принимать решения, когда под тобой горячее и достаточно юное тело очень проблематично. Я всегда считал, что это было зоной моей ответственности, как активного партнёра, а в случае с ним я ещё и был многим старше. Секс был настолько крышесносным, что я, не имеющий склонности к продолжительным отношениям с малолетками, был совершенно не против встретиться с ним ещё раз в той же плоскости, и он вполне ожидаемо, тоже был «за». Вот только в следующую встречу, тот в перерывах между жадными касаниями губ успел прошептать, что в этот раз хочет без защиты, и, прежде, чем я успел спросить « а с какого хуя, собственно?», отстранился от меня и с равнодушным видом протянул медицинскую справку об полном отсутствии у него венерических заболеваний и всего прочего, чем пугают в больничных брошюрах. Я как дурак взял чуть помятый листок в руки и с важным видом, словно это было домашнее задание по математике, всмотрелся в неровный врачебный почерк, не видя почти ничего от шока, и зацепился взглядом за цифру шестнадцать. Это был возраст. «Блять! – проскочило тогда в моих мыслях – Я трахался не просто с малолеткой, а с подростком!». Но подросток рядом нервно кусал губы, смотря куда-то вниз и, кажется, совершенно не собирался сажать меня за педофилию, как и за что-либо ещё. По красноречиво натянутой ткани долбанных узких джинсов было очевидно, что он меня хочет не меньше, чем я его, а взаимный интерес, как известно, исключает возможность подставы. В качестве ответа я просто впился в его дразнящие краснотой губы снова, и слова моего и без того очевидного согласия были уже совершенно точно не нужны. Он вздрогнул так резко, что я едва не подумал, что напугал его, но в следующую секунду он сам подался вперёд и начал целовать уже парализованного шоком меня. Да уж, его честность я оценил. Целеустремлённость тоже. Подростковый гонор крыл все мои возможные возражения. Я не сожалел из-за этой ситуации потому что, наверное, никогда бы не заинтересовался им, если бы не она. Безусловно, Майки был хорош в постели, но мало ли таких парней в прокуренном и пропитом, толерантном скорее из пофигизма, чем каких-то там добродетелей, типичном мегаполисе? Таких озабоченных и одновременно беспардонных, которые после первого секса принесут тебе отрицательный тест на ВИЧ, точно мало. Мне даже кажется, что и вовсе один. И это, само собой, Он. Это я к тому, что таких как Майки, на первый взгляд, было много. Этаких маминых сынков-истеричек в затянувшемся эмо-периоде, которые красили косо стриженную на пол лица чёлку в чёрный и в дань субкультуре раза три на неделе хотели выпилиться – так, для приличия. И, чёрт возьми, так он и выглядел! Выкрашенные в чёрный патлы, пирсингованные бровь и нижняя губа, и даже глаза, подведённые чёрным! Голубые, кстати, как я успел потом заметить. Но как же я ошибался, предположив, что по характеру он окажется таким же, как все. Никакого тебе юношеского максимализма, никакого требования повышенного внимания и истерик на пустом месте. Это меня приятно удивило. Видно, родители уделяли его воспитанию достаточно времени, и он научился справляться с проблемами сам. Хотя, ясно было, что с родителями у него отношения так себе, раз те не беспокоятся, где и с кем он остаётся на ночь. Я серьёзно ни разу не видел, чтобы его мобильник завибрировал от входящего звонка. И как-то не придавал этому значения, потому что как только закрывалась дверь моей квартиры – а мы встречались только в ней за исключением первого раза – было уже не до чьих бы то ни было родителей и звонков. Мы жадно набрасывались друг на друга. Это была страсть, которой не было никаких словесных объяснений и которой я, откровенно, никогда до того не испытывал. На удивление, меня никогда не тянуло к таким, как он, раз уж на то пошло. Меня не привлекали худощавые бледные мальчики, больше похожие на баб, в по-блядски узких джинсах и непременно чёрных футболках с сумасшедшими принтами каких-то металл-групп. Мне нравились обычные мужики примерно моего возраста с каплей слащавости в силу пассивной роли и не более. А тут появился он со своими голубыми глазами и просвечивающими на дистрофичных запястьях венами точно такого же цвета. С наверняка сомнительным финансовым положением и социальным статусом. С необузданным подростковым влечением на фоне гормональных скачков и желания попробовать всё и сразу. И я пропал в затмившем рассудок тумане, совершенно не помня, как мы ввалились в номер гостиницы. В общем, он во всех отношениях был особенным. Так прошло три месяца, и наша прозаичная связь планомерно перетекла в некрепкие отношения. Я сам был этому удивлён и, не сказать, что обрадован, потому что отношения, каким бы удобным ни был партнёр, не входили в мои планы. Как и любой нормальный мужчина тридцати лет я постарался переключиться на кого-то другого, чтобы выгнать из своей головы прочно засевшего и уже пустившего там корни Майки. Но чёрта-с два! Я допустил стратегическую ошибку, присматриваясь к потенциальным партнёрам с внешностью, которая мне нравилась до него. Но теперь скромные офисные работники с аккуратно уложенными волосами и в дорогом пальто перестали меня привлекать! И это было ещё полбеды. С тем, чтобы найти похожих на моё наваждение мальчика, ведь язык редко поворачивался назвать таких парнями, проблем тоже не было – спасибо сайтам знакомств за подаренную надежду. Так что окрылённый маячившим на горизонте избавлением от привязанности, находившейся пока в стадии зародыша, я тем же днём предложил сходить на свидание одному из таких мальчиков. Странно, но мысли сразу начать с постели у меня почему-то не возникло. Всё шло хорошо, даже слишком хорошо. Мы цивильно пили кофе в какой-то кафешке в центре города, использовали языки по их прямому назначению – болтали о всякой чуши и просто приятно проводили время. Парень был одет в безразмерную футболку, с такой же чёрной косой чёлкой, розовой прядью в ней, и мне бы впору ответить на его достаточно умелые заигрывания, поддаться на открытую провокацию в виде облизывания губ проколотым языком и предаться разврату где-нибудь в номере ближайшего мотеля, навсегда забывая о несчастном Майки. Ведь наверняка сидящий рядом со мной парень был в чём-то даже лучше его – более разговорчив, улыбчив и опытен. И поэтому ничего не вышло. Я сбежал через пол часа. Разговорчивые, улыбчивые и опытные меня тоже не привлекали. Мне нужен был именно Майки. С его молчаливостью и редко поднимающимся уголком губ, если что-то по-настоящему рассмешило. С его неумелостью, не наигранной скромностью в начале и неконтролируемым желанием в конце, когда мы оба на грани. С его привычкой травиться никотином после, не вылезая из кровати. Только это стало способно утолить мою потребность, потому что вопреки всенародной истине оказалось, что есть похожие, а вот заменимых, увы, нет. Решения приходили в голову спонтанно, долбили в голову вместе с непонятной паникой, придавая ускорительной силы мне и автомобилю, несущемуся по трассе, и не давая даже возможности оценить, насколько смешны все мои действия и как жалко они могли бы выглядеть со стороны. Тем же вечером я нашёл его, набрал по номеру, сохранившемуся в списке вызовов, потому что даже в контакты занести не удосужился, и предложил приехать. Внезапно, но недельное воздержание не стало причиной бурного соития в прихожей, нет, всё было совсем не так! Вместо этого мы долго целовались на пороге, прилипнув друг к другу, изголодавшиеся по прикосновениям и от того до них жадные. Помимо вопроса, как по-человечески снять с Майкла одежду, а не разорвать её на куски при дрожащих от возбуждения руках, меня впервые волновали сотни других: как он добрался и достаточно ли тепло был одет (ведь ночью на улице холодно), ходит не так много автобусов, и завтра обычный рабочий день! Столько было обстоятельств не прийти, а он всё равно пришёл по первому зову и не стал устраивать разборок, почему я столько времени молчал. Он прижимался, тоже требуя ласки и, сталкиваясь с моими руками, помогал стянуть с себя куртку, умудряясь при этом непрерывно вылизывать чужие дёсны и даже покусывать губы. Рухнув на кровать в спальне, я моментально стянул с него одежду, но, если раньше старался сделать прелюдию максимально короткой, то теперь будто пытался за один раз восполнить весь её недостаток за несколько месяцев регулярных встреч. Целовал всё, до чего мог дотянуться, нежил в своих руках, сминал ягодицы и несильно покусывал внутреннюю сторону худых бёдер, прежде, чем подняться по ним выше и услышать ублажающий слух вскрик, вызванный касанием языка к гладкой чувствительной ложбинке между ног и обвести дрогнувшее колечко мышц по кругу. «Только подумать, как я мог не заметить такой чувствительности и тактильной отзывчивости?» – метнулся в голове вопрос, ответ на который пришёл также быстро, но заставил устыдиться и вернуться к своему занятию, будто это могло уменьшить груз вины на моих плечах. Впрочем, уже скоро на плечах ощущалась отнюдь не фигуральная тяжесть, и уже не вины, а кое-чьих худых голеней, и это было намного, просто несопоставимо приятнее. Только глаза Майкла слезились и лихорадочно от этого блестели, что не давало мне с размаху окунуться в омут безумия и страсти. Я тут же нагнулся к его лицу, мягко коснулся пока сухих щёк, пытаясь так выразить то, на что не хватило бы никаких слов: впервые чуть ли не за всю жизнь эмоциональная составляющая близости стала для меня важнее физического удовольствия. Проникновение было медленным и бережным, но, несмотря на это, с уголка глаз скатилась одинокая слезинка, и я тут же поймал её губами, войдя до конца в напряжённое от желания тело. Все движения были медленными и глубокими, сводящие с ума своей амплитудой, заставляли плавиться, словно мёд, вытекающий из нагретых сот. Выдержать такую сладостную пытку было не под силу нам обоим, и, сорвавшись на бешеный ритм только в самом конце, доводя до желанной разрядки и громкого стона, мы снова слились в поцелуе. Обессилев, мы распластались по кровати, но даже тогда не расплели тел и, преодолев желание уснуть вот так, пока его бедро лежит на моей талии, переместились в душ. Вернее, переместился я с ним на руках. Сил хватило только на то, чтобы быстро ополоснуться и, едва добравшись до кровати, провалиться в сон, чувствуя тепло тела любовника рядом. Пробуждение стало для меня чем-то необычным: Майки всегда уходил если не сразу после близости, то через несколько часов, хотя я никогда не гнал. А в этот раз остался. Даже не стал спрашивать, хотя я понял, что если бы он засобирался, я бы предложил ему остаться. Но Майки понял всё сам, а меня это успокаивало, несмотря на то, что я по-прежнему не имел понятия, что у него в голове. Пока он сладко спал, у меня было время рассмотреть его заново. Худощавое тело, тонкая кожа, не скрывающая где-то сети вен, мягкие, несмотря на покраску, волосы. Их корни начали отрастать, причём достаточно сильно, и оказалось, что натуральный тон намного светлее. Меня это озадачило, ведь парень достаточно тщательно следил за своей внешностью, и единственная причина, по которой он мог упустить такое – это отсутствие денег. И это уже показалось мне странным. Майкл не выглядел, как тот, у кого могут быть проблемы с деньгами. В конце концов, он был несовершеннолетним, и его должны обеспечивать родители, но разве можно предположить что-то конкретное, если те даже эфемерно не присутствовали в его жизни. Или это я ничего не замечал? Майкл начал просыпаться, и в один миг стало не до этого. – Доброе утро, – как можно более ласково сказал я, когда он приоткрыл глаза. И он улыбнулся мне так, что я подумал, что вот в эту конкретную секунду влюбился. Да, чертовски глупо, что не три месяца назад, не двумя днями позже, когда он ткнул мне в лицо справкой, ни даже вчера, когда ласкал его, как обезумевший. А сейчас, когда он растрёпан, без своей дурацкой косметики и со следом от подушки на щеке. Улыбается. Моё сердце такого не выдержит. С этого момента я понял, что хочу с ним отношений. То, во что я поклялся никогда не вляпаться, настигло меня, и я честно пытался противиться, но бой с самим собой был проигран, и я не собирался брать реванш. Тем более, что в победе не было толку, если награда – это пресловутое, успевшее набить оскомину одиночество, а поражение – улыбающийся Майки под боком каждое утро. К чёрту такие победы. Вот только я рано радовался. Со своей по-мальчишески дурной влюблённостью я совсем забыл, что вообще-то, в этих отношениях решаю не только я. Майки вот на влюблённого идиота похож не был, и, когда я забрал его однажды без предупреждения из школы на машине ( предварительно узнав наконец-то, где он учится), тактично попросил больше так не делать. Я был поначалу в недоумении. Что? Почему? Только через время до меня дошло, что на это действительно могли быть причины: у него, как и у всех, есть свои друзья, знакомые, одноклассники, в конце концов, перед которыми не так уж хотелось сверкать наличием «папика». То, что это может выглядеть подобным образом со стороны, до меня тоже дошло впервые. Сама мысль о том, что Майки может считать меня таким, разъела мои мозговые извилины, подобно кислоте, но я упорно не спрашивал, банально боясь услышать положительный ответ. И что, если это действительно так? Что, если ему действительно со мной просто удобно, как мне до того с ним? Между нами ведь заранее не было никаких договорённостей. И пусть факт того, что всё это может закончиться в один щелчок, пугал меня до учащающегося сердцебиения, я делал всё, чтобы просто этого не услышать. Чтобы это не было произнесено вслух. Ведь уже тогда от этого будет не спрятаться, не отвертеться. Это придётся принять. И это было страшно. Но Майки вёл себя крайне беззаботно. Мы часто просыпались вместе, завтракали, ходили по городу и даже выезжали на природу в выходные. Всё будто бы было хорошо, мы чувствовали себя счастливыми, проводя время друг с другом, ведь что ещё нужно? Меня так вообще замыкало от того, что Майки сам тянулся меня поцеловать, прикасался с целью просто показать, что он рядом, и смотрел, смотрел как-то значаще и по-особенному. Вот только… всё чаще он, отводя взгляд, делался грустным, каким-то совершенно убитым, и складывалось впечатление, что он просто не хочет меня тревожить. Не хочет говорить чего-то, будто я не способен это понять или… или, будто если я пойму, всё разрушится, как карточный домик. В общем, мысли о том, что наша хрупкая идиллия – всего лишь иллюзия, не пропадали, а иногда начинали атаковать с новой силой, как не до конца долеченная болезнь, рецидива которой только и ждёшь. Кроме того, Майки хоть и оставался часто, он всё же со мной не жил. Когда какая-то скромная часть вещей, наподобие его зубной щётки, перекочевала ко мне домой, я думал, что скоро мы полноценно заживём вместе. Съедемся, как это называется. Но всё просто остановилось на этой стадии. Мы трахались, просыпались вместе, готовили еду, разговаривали, гуляли. Но примерно четыре дня из недели он просто пропадал, жил своей жизнью, о которой я ничего не знал, и возвращался в четверг-пятницу, когда я уже начинал волноваться. А в понедельник всё повторялось по новой. Нам нужно было поговорить. Игнорировать необходимость этого было уже просто смешно. Но стоило хотя бы намекнуть на эту необходимость, Майки тут же закрывался, отстранялся и заставлял меня трястись из-за того, что я могу его потерять. Мы играли в молчанку, и я готов был снова стать проигравшим, потому что нервное напряжение грозило разорвать несчастное сердце напополам. Я ведь уже говорил, что оно не выдержит? Всё разрешилось неожиданно и совсем не так, как я предполагал. Майки позвонил сам. Во вторник. А ведь мы никогда не встречались на неделе, хотя я не был против. Голос из телефона совершенно бесцветно попросил забрать его и назвал адрес. Не думая ни секунды, я приехал. Оказалось, он ждал меня у какой-то обшарпанной остановки. «А я уж думал узнать наконец, где он живёт» – с долей разочарованности метнулось у меня в голове, но тут же исчезло, когда он забрался в салон. Губы были разбиты, швы на тонкой куртке разошлись в районе плеча, а глаза… он не смотрел в глаза. – Майки, что за дела? – я должен. Должен был потянуться к нему, чтобы посмотреть-таки в глаза, попытаться обнять, да хоть что-нибудь, но не оставаться на месте и спрашивать, тупо надеясь, что он ответит. Но он ответил. – Дарен, – выдохнул он судорожно, моля прислушаться – Пожалуйста, можно мы отъедем отсюда, и я потом всё расскажу? Трясущимися руками и молча, я завёл машину и повёз нас ко мне домой. А куда ещё? Майки дёрнулся было, заметив это, но ничего не сказал. Тишина становилась гнетущей, но я не мог сам её нарушить. Что, чёрт возьми, с ним произошло? Кто это с ним сделал? Почему позвонил мне, а не родителям, например? И тут ужасающая догадка коснулась моего сознания: это сделали его родители. Так значит, родители не знали, где и с кем он пропадает ночами, а, узнав, выгнали из дома? И всё равно до моей квартиры мы доехали в сжирающем моё спокойствие молчании. Войдя в дом, мы сняли ботинки, я включил свет на кухне а он, сгорбившись, прошёл к окну. – Можно закурить? – спросил он тихим хриплым голосом. – Да, конечно. Господи, да что с тобой? Он никогда не спрашивал, можно ли, и закуривал молча. Потому что имеет в этом доме столько же прав, сколько и я и вообще, делать может всё, что угодно. Теперь же ведёт себя так, будто в этом доме ничего его нет, а я чужой человек; всего лишь постоянный любовник. Но разве так ведут себя просто постоянные любовники? Преданно смотрят в глаза, берут на улице за руку и не могут расстаться утром, бесконечно целуясь и прижимаясь, когда приходиться расходиться? Прошу, скажи мне, что это не так. Что мы не просто партнёры. Я понятия не имею, кто тогда, но кто-то более значимый. – Что с тобой случилось? – спрашиваю, стоя рядом с ним и открытым окном, куда выходит сигаретный дым – Твоя куртка и … – пытаюсь пояснить, но как всегда залипаю на нём курящем и неконтролируемо тянусь к его разбитой губе, чтобы коснуться и дать понять хотя бы так, что имею в виду. Он разворачивается ко мне лицом, заметив это, и убирает никотиновую дрянь от губ, а встретившись со мной взглядом, уже не может его отвести. Мне кажется, что его глаза снова наполняются слезами. Снова… Я бы отдал всё на свете, чтобы никогда больше не видеть того, как ты плачешь. И, будто зная об этом, он не позволяет слезам стечь по щекам. – Родители. – коротко отвечает он, судорожно набирая в лёгкие воздуха, и я понимаю, как ему на самом деле сложно сдерживаться – О-они… узнали, и я сбежал. Отец обещал убить, но мама как-то его сдержала уже на пороге, пока я одевался. Мне становится теперь уже физически больно смотреть на то, как он старается не плакать, но я настолько поражён сказанным и всем происходящим, что замер истуканом и позволил сказать ему то, за что сам себе дал бы пощёчину. – П-прости, что попросил приехать. Мне просто пока некуда идти, я-я, – голос снова дрожит, и он пытается возобновить дыхание – Я уйду завтра, клянусь. Тебе ведь не за чем… такой. Какой?! Какой, чёрт возьми, если только ты и нужен? Что ты себе надумал, что в твоей голове? Мозг вскипает, и я, поняв, что у меня точно не получится передать всё словами, резко прижимаю к себе, вцепляюсь, впечатываюсь в губы, ещё хранящие привкус сигарет. Никотиновая палочка падает на ковёр из разжатой от неожиданности и даже некого испуга руки, а он сам вздрагивает всем телом. Но затем размыкает губы и отвечает так искренне, так нежно и вместе с тем страстно, что в какой-то момент я чувствую солёную влагу. Господи, я идиот, который всё же позволил тебе расплакаться. Прости, прости меня, Майки, я всё исправлю. – Никуда ты не уйдёшь, – шепчу, отстранившись от губ, но соприкоснувшись лбами и обхватив твою голову руками – Ни завтра, ни после завтра, ни когда-либо ещё, – вырываются из меня слова самого злостного собственника – Ты нужен мне, Майки, что бы сейчас ни думал и почему. Он едва находит в себе силы успокоиться и тут же выдаёт то, за что мне хочется уже не просто отхлестать себя по щекам, а убить. – Но я видел, как ты был в кафе с каким-то парнем… таким же как я… Я сокрушённо и виновато, как побитая собака, кладу голову ему на плечо, каясь так, как не каялся ни перед кем. Прижимаю к себе ближе и пытаюсь сформулировать объяснение. – Я знаю, что ты можешь мне не поверить, Майк, правда, и я пойму, ведь это чертовски неправдоподобно, – слова ожидаемо даются с трудом – Но в тот вечер я хотел забыть тебя. Я банально испугался, как подросток, своих чувств к тебе и попытался найти кого-то, кто мог бы заменить тебя. Поэтому он был похож на тебя… но между нами ничего не было! Он опять дрожит, снова, однако, теперь сам прижимается, и я понимаю, что он верит мне. Несмотря на то, что мои объяснения звучат жалко и нереалистично. А всё потому, что он хочет верить. Только тем, кого любишь, хочется верить. – Я не смог. Потому что люблю тебя, – слова признания слетают с губ. Впервые за все наши недолгие отношения. Я сжимаю его крепче и чувствую, как вздымается его грудная клетка, будто заходится в новом приступе плача. Пазл в моей голове начал складываться с небывалой скоростью. Вот, почему отказывался переезжать, почему не впускал в свою жизнь и грустно смотрел… Он просто боялся доверяться тому, от кого ждал предательства своих чувств. Прости меня, Майки, я истинный глупец. Когда мне всё же удаётся его успокоить, он наконец снимает, не без моей помощи, свою тонкую, не способную согреть в промозглый ноябрь, а теперь ещё и порванную отцовской, думаю, рукой куртку и переодевается в выданную мной домашнюю одежду. Мы вместе чистим зубы. Также вместе ложимся в кровать, и я незамедлительно притягиваю его к себе, чтобы дать ощущение защищённости и согреть вечно холодные конечности. Я не планировал переходить к близости, понимая, что это было бы слишком много на сегодня, но он прильнул сам, выпрашивая поцелуй за поцелуем, и я не смог ему отказать, как и всегда. Мы любили друг друга медленно и так осознанно, нежно, словно были знакомы много лет или жили вместе всю жизнь. Тягучая сладость разливалась по телу, топя нас в сладком сиропе из взаимных чувств и нескончаемых «я люблю тебя» шёпотом, с придыханием и перед самой кульминацией, повторяя это, как мантру, закрепляя это, как истину. А после… Майки расслабился и, повторив последний раз своё «люблю», вырубился, так и не услышав в ответ, что я его тоже. Больше жизни люблю. Маленький мой, уставший и такой родной… Подросток, который свёл меня с ума и сделал самым счастливым. С этой приятной мыслью и улыбкой на губах я и засыпаю. Утро для нас начинается поздно. Мы оба проспали всё, что можно, но нас это не волнует, и мы продолжаем нежиться в постели, так и не оторвавшись друг от друга. Он снова спрашивает, можно ли закурить, и я, конечно, разрешаю. Хотя в голове уже появилось что-то, будто родительское, желающее запретить ему курить, чтобы обезопасить от вреда, и меня это, признаться, немного пугает. На его лице отражается истинное блаженство, и я снова замираю, но теперь думаю о том, о чём никогда не думал, наблюдая за ним. "Мне не нравится твоя привычка курить. Но мне нравится видеть, как тебе хорошо. И я сделаю всё для того, чтобы видеть это блаженство на твоём лице как можно чаще."