Люди глупы

      С момента исчезновения Ивана прошло мало по малу больше полугода. На Кощея не раз нападали. Только людям этим нужен Кощей, а об Иване ни сном ни духом, не вспоминают даже, зато Кощей... Каждый, безобразно Божий, день только и думал о золотых кудрях, молочной невинной коже, ясно - голубых глазах и покорной чистоте. Надежда затухала с каждым месяцем, но странный огонь вновь разгорался в оледеневшем, мёртвом сердце.       Люди желают словить, поймать ирода окаянного, да только люди слабы и чрезмерно глупы. Кощею от этих нападок ни холодно ни жарко. Его волнует одно - лик полюбившегося человека. Он сходит с ума, видит его везде. В тёмных углах огромного замка, в потрёпанных листах, в звёздах и даже во сне. Наверно это и есть та искра для огня.       Он рыщет, тратит кучу сил, воспоминания слишком свежи и бьют набатом в опустевшей голове. Он бесится, срывается и вспышки алой ярости пятнают остатки разума, оставляя инстинкты и одну только ясную как день мысль - "Найти его. Найти и вернуть. Вернуть. Вернуть. Моё... Моё... Моё. МОЁ."       Кощей чувствует себя раздетым, выставленным на всеобщее обозрение.       Он будто дикий и сердце его такое же дикое, неприрученное, некогда доверчивый комок чувств.       Только рядом с ним мёртвое сердце билось и наконец жило и Ванино сердце также отчаянно любило и лелеяло мимолётную нежность холодных рук, пальцев... Губ. Мягких, родных, льдисто диких губ. Так недолго. До обидного недолго, но как чувственно и пылко, будто вот грань, пересечь и до упора вниз, в бездну мрака. Пугающего, липкого. Но даже так... Родного. Ведь он и есть тьма и морок.       Наконец. Да. Это случилось. Кощеево сердце бьётся под гнётом народа, хотя должно было перестать, но оно живёт и Кощей живёт. Всё также рыщет и сердцем ведь чует, что найдёт. И ведь находит. Смотрит неверяще, завороженно и очарованно двумя голубыми небосводами. Его бьёт мелкая дрожь и не будь всех этих обстоятельств, будь они там, в замке, Ваня бы наверно пошутил, что Кощей допился. Кощей почти допился. Прямо перед ним его мёд, его сладость, боль и бесконечная, такая мимолётная радость. Ваня смотрит забито, зашугано, сидит в ворохе больших чёрно-белых перьев, местами брызги кровавых пятен. Его тоже бьёт мелкая дрожь, но он смотрит уже чуть более осмысленно. Морщится от белых вспышек памяти и готов даже заплакать, только вовремя выныривает из омута забытья. Он поднимается, не щадит разбитые колени и стёртые в кровь руки, подрывается, бежит и наконец обессиленно падает в родные холодные руки и глотая горькие слёзы нежится в противоречиво горячих объятиях.       Кощей гладит холодную спину, подушечками пальцев чувствуя липкую кровь, ошмётки кожи и мяса и острые, ломаные кости. В нём кипит ярость, но он молчит, лишь смиренно жмёт хрупкое, настрадавшееся тело и прожигает взглядом, за спиной Ивана, два огромных крыла, измазанных в ихоре, ломанных, но даже так по истине белых.       Ваня плачет на взрыд, прячет блеск топазовых глаз и шепчет, шепчет, шепчет то, что Кощей бы, пожалуй, лучше бы никогда в жизни не слышал из его уст.       —Прав. Прав ты был. Во всем прав. Я дурак не поверил...       Кощей дышит через раз и кажется даже липкая тьма осела и затихла в ожидании бури.       — Чш-ш-ш, Свет ясный, не роняй слёз.       Он вытирает румяные щёки и целует рассечённый лоб.       — Давай вернёмся домой.       Ваня смотрит исподлобья и опять зашуганно, но поддаётся любимым белоснежно - голубым глазам, стараясь не двигаться, когда Кощей берёт его на руки и бережно жмёт к груди.       Он не двигается и когда оказывается вместе с ним на чёрной лошади, не двигается и всю дорогу, пусто смотря на пейзаж, наконец спокойно отдыхая, не двигается когда они поднимаются навверх, ему только кажется что он опять окажется в холодной комнате с золотым балдахином и дорогими сундуками, но они минуют эту дверь и движутся дальше и выше, он даже уснуть почти успевает, но слышит скрип дубовой двери.       Они в большой тёмной комнате. По полу веет холодом, но на кровати тепло, он смотрит на чёрный шёлк с золотыми нитями, на огромное окно с красными шторами, но всё внимание в итоге захватывают он и его чёрные как смоль волосы, которые водопадом падают на дрожащие плечи. Иван ждёт чего угодно, особенно когда его переворачивает на живот. Однако никакой боли, только тепло от чужих рук и покалывающих холодок в области лопаток, который пропадает секунды спустя.       — Как ты, Свет мой?       Ваня тает от тихого голоса с нотками волнения, но набирается сил тихо ответить.       — Лучше. Намного лучше.       Он выдавливает измученную улыбку и сердце Кощея пропускает удары, содрогаясь в любви.       — Отдыхай, Золотце.       Он укрывает белокурого мальчика и хочет уйти, но его тянут за рукав обратно.       — Не уходи...       И разве может он отказать? Нет, конечно. Ложится рядом и гладит кудри, умастившегося у него на груди Ивана, ощущая мирное сопение и видя как вздымается бледная, с кровавыми от розг полосами, спина.       Наутро Иван не чувствует чужое тепло рядом и с испугом подскакивает, но нежная рука в волосах тут же успокаивает его и он оседает обратно на кровать.       Сначала он отказывается есть, но всё же начинает, не без трудов бессмертного естественно. Он больше не упрямится, ведёт себя покорно так, что Кощею не по себе, но былое человеческое упрямство всё ещё течёт в его крови, и это даже не огорчает Кощея.       Главное что его свет дома, большего и не нужно...)