Две ошибки

       Я из твоей плоти, крови, из твоих костей.        Глум хмурится, смотря в зеркало, пытается попасть в чужие эмоции и мимику. Все равно не то. У них одно лицо, похожие привычки, но увидеть в себе Блум у нее все равно не получается. Кто бы мог подумать, что спустя время, она, так желавшая не видеть в зеркале другой после утраты, захочет увидеть вновь ее в отражении. Не выходит. Гневное выражение, улыбка, страх или недоумение — все другое. В ее глазах нет праведного гнева, улыбка не мягкая. В ее глазах холодная ярость, а улыбка будто бы острая или безумная. Даже с измененными магией зрачком и цветом радужки, все было иным. Мимолетные взгляды в зеркало, когда Глум распирали эмоции, тоже ничем не помогали. В зеркале была Глум, а не Блум.        Шрам на лице, шрамы на всем теле, которые получила Глум без Блум — даже тело не было таким, как у умершего двойника. От ран темной феи у нее оставались лишь царапины и светлые линии по телу, но руки были постоянно в ожогах и шрамах от них. У Глум таких было немного, она чаще использовала оружие, а не сами руки. Пальцы цепляются за прядь волос, которые тоже были не такими, как у Блум. Ее всегда были более растрепанные, чем у светлой феи, волосы которой слегка завивались и лежали на плечах одной огненной волной.        Превращение у них выглядит не одинаково. В костюме Глум холодные, темные цвета, а одежда совершенно иная. Плечи почему-то оголены, шея закрыта, широкие и неудобные рукава, короткая юбка, а бриджи заканчиваются лентами, как и у остальных фей. Волосы, как и у Блум, тоже удлиняются, но на одну из сторон лица лезла ненавистная челка, будто трансформация издевалась над ней, указывая на потерю. Когда-то, она воспринимала это как насмешку за то, что она не родившийся человек, а темный двойник сформированной личности. Пыльца в том же месте, что и Блум, однако вместо сердца, подвеска имела форму раскрытой ладони с когтями и бутылочкой в ней. Когда у Блум была базовая трансформация, их костюмы сильно не отличались.        Я из несказанных тобою слов, из твоей тьмы.        Кажется, она всегда существовала. Целой с Блум частью, отдельным от нее существом, с другими, чужими желаниями, давшими ей отдельное начало. Но она лишь несет чужую память, сначала существует едва живым духом в чужом теле, паразитом, а потом обретает себя как равную его обладателю, а после обретает то, что дано всем с душой. Привязанности, желания, потребности. Когда Глум выходит из того храма, обретя тело, она понимает, что теперь она во много раз свободнее, чем тогда. Тогда она невольно была благодарна Блум за все ее глупости.        А теперь она занималась глупостями, пытаясь повторить чужую мимику. Это было бы свойственно Блум, не ей. И все равно она делала такую глупость. Тень светлой феи преследовала ее. Размытым силуэтом за спиной у зеркала, слева или справа когда она шла, впереди, когда Глум не могла по какой-то причине четко видеть. Будто напоминая, не давая себя забыть, не забыть, кто такая Глум и чем она отличается от Блум. А она ее помнила четко, едва закрыв глаза, могла представить в деталях, до маленького пятна на ее любимых ботинках.        Теперь она видела лишь размытый силуэт светлой феи. В голову невольно закрадывались мысли, будто поступает точно так же, как Блум. Работа возвращала чувство себя, своей отдельности. Блум мертва, а темную фею не считают такой же. Дафна давно воспитывала своего ребенка, являясь королевой, Винкс давно жили отдельными жизнями, иногда встречаясь. У Глум была своя жизнь, со своими приятелями, своими людьми, пусть их было немного. От жизни светлой феи остались лишь их совместные воспоминания, да прошлая жизнь Блум без нее. И все равно, Блум ее не отпускала. Глум принимала это как должное. Глупости светлой феи она не совершала.        «Я не ты! И ты не будешь мной! Мы никак, никак не связаны!» — голос Блум уже давно сорвался на крик, во время их очередной ссоры в первый месяц жизни двойниками. Глум лишь качала головой, невольно усмехаясь.        Я из твоей души, из твоей жизни, твоей жертвы.        Когда она просыпается, ей кажется, что Блум держит ее за руку, сидит на ее кровати. Память, будто только этого и ожидая, вновь дает вспомнить, ощутить то странное тепло, которое они чувствовали от держания за руки. Глум резко распахивает глаза, но рукой не шевелит.        — Никак не связаны? — в голове раздается грустный голос Блум. Глум усмехается, прикрывая глаза.        — Глупая. — говорит она в пустоту. В комнате никого нет. В квартире никого нет. Прошло почти двадцать лет со смерти Блум, кошка давно уже умерла от старости. Перевернувшись на другой бок, она ощущает резко оборвавшееся тепло внутри. Связь с двойником вдруг ощущается еще сильнее, хотя он мертв. Она уже жалеет, что так скучает по светлой фее.        Когда Глум просыпается, этот вопрос от Блум задается все чаще и чаще, но ее нет в комнате. Темной фее кажется, она сходит с ума. Однако это не более чем отголоски умершей, когда-то и Глум так являлась светлой фее в отражении зеркала, когда едва существовала. Отголоски из другого мира, мира смерти, а она являлась из подсознания. Даже в таком положении, они связаны. И что-то Глум подсказывало, она может достучаться до той, ведь…        — Никак не связаны? — повторяющийся вопрос унылым голосом. Глум вновь усмехается, как много раз до этого.        — А теперь запомни, Блум Питерс…        Наша связь выше смерти.