через тернии к звёздам

      Они не понимают. Не понимают как подобное могло произойти. Не понимают совершенного ничего и, наверное, никогда не смогут понять. Не смогут принять.       Сколько было криков и брани, сколько бессонных ночей и недель без общения. Все пять стадий отчаяния, зависшие где-то в середине, а в ответ лишь виноватая улыбка. Добрый, полный бесконечного упорства взгляд, без единого намёка на гнев. Она знала на что шла.       Холодный, язвительный, отчуждённый — да, конечно.       Милый, обходительный, господибоже, любящий — никогда.

      Только не Билл Сайфер.

      Если бы Мэйбл, в её едва-едва тринадцать, кто-нибудь сказал, что она будет общаться с Биллом Сайфером, то девочка бы очень сильно удивилась, ведь: «Билл Сайфер — статуя в лесу, глупый!». Если бы она узнала, что будет с совершенным спокойствием рассказывать статуе демона свои секреты и проблемы, то крепкая уверенность Мэйбл в её адекватности пошатнётся.       Если бы Биллу, в его едва-едва миллион, сказали, что он захочет связать свою жизнь со смертной, то он бы криво усмехнулся и изничтожил глупца, который сморозил эту глупость. Если бы он узнал, что смертная, на которую пал его выбор, в прошлом смогла его победить, то какое-то измерение разлетелось бы к чертям.       Но реальность такова и этого не изменить. Билл никогда не мог подумать, что слушать слегка сбивчивые рассказы девочки будет интересно. Мэйбл представить не могла, что играть с демоном в шахматы и выигрывать — так захватывающе.       Как? Наверное она не сможет ответить. Он просто был рядом. Не оставил её одну, когда брат попал в аварию, приходил во снах, выслушивал все переживания и бесконечный поток сбивчивых извинений-сожалений, вытирал слёзы, не отводил глаза и подставлял плечо, когда она засыпала в приёмной.       Почему? Наверное это единственное, чего он не знает. Она просто оказалась интересной. Сначала просто изливала душу статуе, потом не отвернулась, стоило появиться в человеческом облике среди ночи — в глупой попытке напугать — но вместо страха в глазах увидеть истинное удивление и восторг. Тогда он понял, что желает, чтобы эти глаза смотрели только на него.       Сначала он старался держать в тайне своё возвращение, но девушка недвусмысленно намекнула на то, что это ужасная идея, учитывая, что лаборатория дяди чуть не взлетела на воздух при его появлении. Месяц пролетел незаметно, а потом сосна оказался в больнице. Билл толком не понимал, почему девчонка плачет, но неловко, как умеет, пытался утешить. Сказать, что получалось плохо — не сказать ничего. Выходило отвратно, стоило раскрыть рот — мысли разбегались и трезвое сознание прощалось с ним, стоило увидеть на лице Пайнс первые жемчужины слёз. Тут демон терялся. Всегда находивший слова для того, чтобы совратить очередную душу на сделку — молчал. Слушал, пытался вникнуть в рассказ, тщательно старался вернуть себе самообладание, когда девочка в очередной раз расплачется. Пускай ничем не мог помочь брату — а Мэйбл предлагала ему любые сделки — молча качал головой и криво ухмылялся, чуть рвано выдыхая.

      Не умеет он помогать. Не научился добру.

      Вот и потянулся к свету бесконечного космоса в венах девчонки. К беспорядочному ходу мыслей и гениальных идей вперемешку с самыми глупыми предложениями. К той, что может успокоить демонов под кожей одним лишь словом, звонким смехом и теплотой в глазах.       Она знает, что он не умеет быть ласковым или милым. В понимании людей, конечно. Но если спросить Мэйбл, то она скажет, что Демон Разума — самый нежный и любящий. Просто по-своему. Непостижимо для её друзей и родных. Да, без цветов и конфет, нет романтичных прогулок по парку и неловких поцелуев украдкой. Билл выражает любовь иначе. Позволяет прикасаться к волосам, заплетать себе мелкие косички, выслушивает все мысли Пайнс и даёт дельные советы, выносит её родню, нетерпеливо — собственнически — притягивает к себе, когда она читает и просит петь колыбельные. Сайфер не говорит, что любит. Это видно. Он показывает это своими действиями. В шумных толпах старается быть ближе, не выпускает её ладонь из своей и ревностно осматривает всех, кто посмеет подойти к его Звёздочке.

      Диппер бы ни за что не поверил в это, если бы не увидел своими глазами, как, сокрытый полутьмой вечера, демон укрывает пледом задремавшую на его плече Мэйбл и легко улыбается.

      Может Пайнс поторопилась в своих суждениях о способности её семьи прощать ошибки. Она не отрицала, что Сайфер сделал много плохого — катастрофически ужасного — но стойко сносила все порицания своих родственников и крепче сжимала ладонь в чёрной перчатке, сдерживая слёзы. Билл был бессилен в тот момент. Ему совершенно неважно, что там болтают остальные составляющие его круга, но влажные дорожки на щеках Звезды каждый раз обрывали что-то внутри. Тогда он первый раз склонил голову, почти поцеловал деревянный пол Хижины Чудес. Форд оборвал речь на середине, у Стэна выпало из рук ружьё, а Диппер уронил дневник. Совершенно спокойный взгляд золотых глаз и тяжёлое: «Вы прекрасно знаете, что мне не жаль, но я готов искупить свои грехи, если вы сейчас же заткнётесь…» — отрезало все пути назад.       Даже родители близнецов восприняли появление новой пассии дочери в штыки. Что-то на подсознательном уровне подсказывало им, что отдавать Мэйбл в руки этого «человека» — идея сомнительная. Но едва ли насмешливое «Звёздочка», сказанное с чуть уловимой нежностью, отличной от остального его тона, смогло убедить их в том, что девочка точно определилась с выбором. И их слово уже ничего не изменит. Поэтому мама улыбнулась дочери и намекнула на то, что в кладовке лежит фата.       Когда в трубке прозвенел тревожный голос брата, показавшийся Мэйбл самым страшным приговором, то она кинулась покупать билеты до города детства, пока Билл обречённо собирал вещи и старался привести девочку в чувства. Он осторожно прижимал девушку к себе, пока они ехали в автобусе, покорно тащил вещи в дом и быстрым шагом доводил её до больницы, где лежал один из старших близнецов. Дядя Форд выглядел плохо. И даже его глупые отговорки о том, что он просто не уследил за приборами, не успокаивали Мэйбл от слова совсем. Она не верила. А Сайфер и подавно. Глубокий, потемневший от времени, сокрытый в возрастных морщинах, взгляд Пайнса, направленный на него говорил, что даже в таком состоянии он в силах защитить свою семью. И демон ему верил. Превосходная интуиция — остатки былой силы — подсказывала Биллу о невероятной живучести и силе каждого из семьи Пайнсов. Почти все они были составляющими его круга, теми, кто мог его одолеть и у них это — как бы он хотел этого не признавать — получалось не один раз. Мэйбл выделялась особенно. Бесконечный лучик добра и позитива в общей окружающей мрачности бытия. Глуповатая, вечно смеющаяся и неунывающая — именно такой она показывала себя окружающим. Однако рядом с Биллом она менялась. Оказалось, что за обложками романов в её руках скрывались учебники физики и математики, в блокнотах — записи наблюдений и исследований города. За яркими и сияющими звёздами в глазах — до безумия удивительная жадность познания. И Сайфер счастлив. Человек, под чей кожей струится бескрайняя вселенная, доверяет ему. Слушает все его рассказы очень внимательно и задаёт вопросы. Даже Форд, в своё время, так не мог. Мэйбл безумна, как и он, только Пайнс добрая, ей простительно, а он — Демон Разума, за чьей спиной сотни тысяч уничтоженных судеб.       Когда Форда выписывают из больницы Билл впервые задумывается о вопросе времени. Демон Разума почти бессмертен, но Мэйбл — человек. Её век, даже под пристальным наблюдением Сайфера, будет не слишком долгим в понимании вечности. И тогда Биллу впервые становится страшно. Всего лишь лёгкий мороз по коже и позвоночнику. Звёздочка должна быть рядом. Она должна быть его Звёздочкой. Отныне и навечно. В тот день он пропадает из дома с рассветом и возвращается с закатом, встречаемый самой тёплой на свете улыбкой.       Билл стойко выносил все порицания и протесты, терпел удары, летающие по комнате подушки, свист пуль и пистолет у виска. Он без сожалений подтвердит, что полные счастья и любви зелёные глаза того стоили. Пайнсы были категорично против. Но разве их слова имеют значение для него?

      Он тогда впервые тихо и тепло засмеялся, когда услышал восхищённо-испуганное «Да» шёпотом.

      К свадьбе готовились около месяца, если не больше. Меньше всех переживала Мэйбл. Она посмеиваясь наблюдала за метаниями матери и подруг по магазинам в поисках того самого, прости господи, платья, идеальной пары туфель и прекрасной цветочной композиции для букета. Вечером она с лёгкой улыбкой пересказывала всё это Сайферу, который, явно уставший от примерно такой же картины со стороны жениха, в очередной раз повторял, что не видит в подобном выборе проблем и что мешки с мясом слишком драматизируют, за что получал лёгкий подзатыльник от — о Боги, как это грело что-то под рёбрами — своей невесты. За день до свадьбы Билл демонстрировал чудеса самоконтроля, ведь все остались живы, хотя так и норовили ткнуть его в его же прошлое и указать на то, какой он плохой, ужасный и не заслуживает Мэйбл. Будто он сам этого не понимает. Звёздочка была чарующе-прекрасна в свадебном платье. У Демона Разума испарился весь богатый словарный запас, пока он наблюдал, как сияющую счастьем девушку ведёт под венец её отец. Обычаи бракосочетания демонов пришлось сильно упростить, чтобы это не выглядело слишком странно для гостей, но и многие человеческие традиции удалось сократить, например длиннющую речь священника. Финальный поцелуй получился скомканным, смущающим и слишком детским, но инициатива, исходившая от Билла, сгладила углы. Сайфер отметил, что пьяными Пайнсы — ещё невыносимей.       Первая брачная ночь, хоть это и не первая их близость, была, для Билла конкретно, особенной. Для демонов подобное — ритуал. Он не сдерживался. Всё его естество заполнило желание показать кому принадлежит Звёздочка. Оставить как можно больше меток и укусов, а на следующий день скрывать под рубашкой расцарапанную спину и ловить открыто насмешливые взгляды Мэйбл. Он эгоист. Он это знает и она об этом знает. Если что-то принадлежит Биллу Сайферу, то Билл Сайфер приложит все силы, чтобы это защитить. Когда через несколько месяцев он поперхнётся чаем утром, то звёзды в глазах бывшей Пайнс засияют ярче.       Билл никогда не знал страха. Даже провал Странногедона не казался ему катастрофой, но когда за стеной кричит Мэйбл, а вокруг неё носится с десяток врачей — он боится. Боится потерять её. Комком нервов бродит по больнице и не может отключиться даже на мгновение, каждую секунду бросая обеспокоенный взгляд на двери операционной и до крови кусая губы. Даже глубокие познания о каждой мелочи происходящего за стеной не успокаивают его. Уставшие взгляды Пайнсов, также сидящих в приёмной, совершенно не помогают. Он почти двое суток проводит в отделении без сна и еды, страдает от накатывающих ежеминутно приступов паники и готов молится всем Богам, чтобы всё обошлось. Когда врач выходит из палаты, то он даже не дожидается разрешения войти, грубо расталкивает весь персонал и едва не падает на колени возле её кровати. Мэйбл осторожно улыбается и сжимает чужую ладонь в своей. Усталость на её лице сменяется беспокойством, когда она видит на бледно-фарфоровой коже хорошо заметные синяки под глазами и тут же принимается его отчитывать за наплевательское отношение к собственному здоровью. Когда ему вручают маленький свёрток, из которого выглядывают его же белёсые кудри и её глубокие зелёные глаза, то грудь щемит чем-то приторно-радостным, растекающимся патокой по рёбрам.

Эйнлин Сайфер. На деревьях появляются первые листья.

      Через пару месяцев, в один из вечеров, когда Билла не слишком завлекает книга, дочь усиленно старается привлечь к себе внимание и у неё выходит упросить отца взять её на руки. Тут же распускаются узлы на галстуке-бабочке, сдирается повязка на глазу и волосы незамедлительно начинают напоминать гнездо. Сайфер не умеет обращаться с детьми, но он искренне старается. Старается разобрать в бессмысленном лепете, чего же от него хотят. Мэйбл остаётся только умиляться. Каково же его удивление, когда дочь, внезапно, начинает выдавать осмысленные предложения на языке демонов.       Эйнлин растёт смышлёной, рано встаёт на ноги и проявляет большой талант к магии, доставшейся от отца. При этом смотрит на мир яркими и добрыми глазами матери и улыбается ровно, как она. Вся чета Пайнсов души не чает в девочке, но малышка старается держаться ближе к родителям, если покидает дом. В четыре года девочка уже наизусть знает алфавит, имеет чуть корявый почерк и вечерами, на пару с Биллом, слушает мамины истории.       Мэйбл выглядит очень молодо, для того, кто состоит в браке с Демоном Разума и имеет не по годам развитого ребёнка. Ежедневно получает чуть сбивчивые признания в любви от совершенно незнакомых людей и с насмешливым укором смотрит на мужа, который одним своим видом устраняет людей в радиусе десяти метров. С непередаваемым восторгом смотрит на дочь, которая желает притащить в дом бродячего кота.       Через год-полтора она будет плакать над могильной плитой дяди, а через два — над второй такой же, станет тётей для двух замечательных близняшек с рыжими волосами и голубыми глазами и всю жизнь будет любоваться фразой, вырезанной на внутренней стороне обручального кольца с маленьким треугольником посередине.

«Per aspera ad astra»