therapy

сяо ночью кричит. истощённый, собирающий себя по осколкам, хрупкий мальчик с колючей проволокой на шее. она обнимает её так заботливо. восхищённо сдерживая дыхание в удушающей хватке, затягивается всё сильнее. и кажется, тихо смеётся. но ломать сяо пока нельзя — проволока в одночасье сгорит заодно с ним, виселицей обернувшись в последней улыбке. поэтому остаётся только унижать, причинять постоянную боль — резать до глубоких, незаживающих ран под мрачной анестезией обжигающе-ледяного холода. выводить на коже инеем безмолвные крики. сяо всегда молчит громче, чем остальные кричат. итэр невыносимо хочет помочь. хочет снять эту проволоку с тонкой шеи, даже ранив собственные руки. но что-то внутри предусмотрительно подсказывает — острые шипы-лезвия могут ненароком сяо задеть. провести по тонкой коже почти невесомо, примиряюще… и вспороть шею. сяо просыпается в четыре-тридцать семь утра. остекленевшими, холодными глазами пялится в грязно-серый потолок. параллельно пытается привести в порядок сбитое кошмарами дыхание, отчаянно зажимая рот дрожащей рукой. сяо пялится в потолок и думает, что просто омерзителен. сяо ненавидит себя за свою слабость. итэр слышит только тихие удаляющиеся отпечатки шагов на кафельной плитке. открывающуюся балконную дверь. внимательно прислушивается — сяо с балкона может и не вернуться. итэру очень-очень хочется верить, что эти неаккуратные кривые шрамы на чужих запястьях можно навсегда стереть осторожными касаниями и с бледной кожи, и с холста периферической памяти. ещё больше хочется верить, что любовь действительно лечит. но существуют настолько глубокие раны, что не затягиваются с течением времени. существуют сплошь переломанные люди — те, которые так и не сумеют восстановиться до логического конца. даже после терапии длиной в целую жизнь. сяо был тем, кто нуждался в помощи больше остальных, но решительно и всеми способами её отвергал. итэру, знающему, насколько сяо ненавидит проявлять слабость, оставалось только принимать — и пытаться помочь косвенно, нарочито медленно и выборочно. это было похоже на метание единственного дротика в мишень — или попадаешь точно в цель, или проигрываешь. проигрыши случались. проигрыши всегда были очень болезненны. и итэру приходилось на руках тащить сяо по покрытой трещинами и снежной крошкой кафельной плитке. а сяо был похож на разбитую фарфоровую куклу. таяли обломки лезвий, хаотично растекались антрацитовыми кляксами вычурно-выгнутые, непонятные образы, смешиваясь с алыми каплями крови. в воздухе висел тяжёлый запах железа, растворенный в приторном сигаретном дыме. итэр лишь вслушивался в собственное неровное сердцебиение, стараясь не смотреть ни на абсолютно беззащитного сяо, ни на молчащий кафель с подтёками крови. потом с трепетной аккуратностью оттирал худые руки, промывал, обрабатывал и перевязывал раны. иногда зашивать приходилось; иногда незамедлительно ехать в ближайший травмпункт — с некой горечью понимать, что сяо даже нескольких дней без него — последних остатков воздуха в исчерченных надрезами, насквозь пробитых пулями-криками, лёгких — не выдержит. всё-таки колючая проволока улыбалась, исправно о себе напоминая. раз — васильково-синими лепестками следов от накрепко затянутой на шее петли. два — выжженными плавленным металлом следами на узком парапете крыши, распахнутыми настежь окнами, мёртвым взглядом, брошенным в серую бетонную бездну, сорванным сиплым голосом. не заметной никому тенью, что прозрачным невесомым шлейфом рассеивалась в мягко-оранжевых лучах заката. белоснежным платьем, подхваченной прохладным ветром небесно-чёрной вуалью, что ярким послевкусием обнимала плечи маленького мальчика. три — пустыми картонными упаковками от таблеток, где не мигали устало даже использованные блистеры; стеклом склянок от лекарств и обрывающимся хриплым кашлем. сяо ночью кричит. итэр медленно растворяется в этих криках. итэр снова и снова вытаскивает сяо из петли, снимает с крыш и подоконников и успокаивающе гладит по спине, пока тот блюёт в туалете. итэр всегда улыбается ему, сквозь слёзы повторяя, что все непременно будет хорошо. сяо не понимает его. отталкивает от себя раз за разом, отвергает помощь и общение, не в состоянии допустить того, чтобы итэр так глупо к нему привязался. но итэр не просто привязывается — отчего-то принимает и, хочется верить, любит сяо. такого сломанного и израненного, даже на человека не похожего. а для сяо это — один непрекращающийся адский круг. не то, одуванчиками, не то терновыми шипами вплетённые в бесконечный цикл-венок голоса ненависти, страха, боли и страданий, раздирающих горло в кровь сожалений и сомнений. ласковые ладони итэра нещадно душат его — а потом заботливо вытирают грязь и перебинтовывают следы. чтобы никто не увидел. не вспомнил колючую проволоку на тонкой шее глупого мальчишки. со временем её вспомнят лишь только итэр и сяо. последний, отвернувшись, сморгнёт набежавшие слёзы, а первый мягко обнимая, утрёт их тонкой рукой. утро когда-нибудь наступит, а вместе с ним наступит и рассвет. итэр обязательно покажет его сяо. но только если сяо успеет. или всё же успеет… итэр.