*Ты знаешь, что любовь была создана для меня и тебя.
Michael Buble - L. O. V. E.
— Рю, ты уже всё? — интересуется Ацуши, поглядывая на время. Часы громко тикают, заполняя пространство методичным звуком, стрелки пробегают рядом с римским цифрами, замедляясь с каждой минутой всё сильнее. Ожидание прилично наскучило.
— Нет! — раздражённый, немного взвинченный ответ.
— Рю, ты там уже больше сорока минут...
— Давай ты сам зайдешь сюда и будешь натягивать эти тряпки?! — теперь голос звучит неуверенно, на грани между уязвлëнностью и нервозностью, что не очень свойственно Акутагаве. Нервничает?
Ацуши не нравится этот тон. Он хмурится, встаёт, подходя ближе к двери, на каком-то ментальном уровне не желая стоять так далеко.
— Рю, ты же согласился? Выйди, я хочу посмотреть, — последнюю фразу он пытается произнести играюще-мягко, хочет придать словам глубины и надёжности, ведь понимает, что ситуация... Немного смущающая.
— Ацуши, я думаю!…
— Разве тебе не хочется? — Молчание. Ацуши закрывает глаза, проводя по рельефу светлого дерева, словно этим прикосновением может дотянуться до любимого и успокоить его, потому что он делает так каждый раз, когда Рюноске становится неуютно. А ещё, потому что Акутагава скорее съест свой плащ, чем признает свою
слабость уязвимость.
Да, вот так, Рю. Это всего лишь я, а не кто-то другой. Лишь я.
— Иди нахер! — сказано совершенно без злости, учитывая то, с какими жаром и обильностью Рюноске разбрызгивает яд обычно. До странного безобидно. Спокойно выдыхая, Ацуши довольно улыбается, делая пару шагов в сторону и поворачиваясь спиной. Он сам выбирал наряд, но все ещё не видел его на Акутагаве. Лёгкий трепет застыл в его груди, приятно щекоча нервы. И вот замок щёлкает, и дверь напротив скрипит, отрываясь.
— Я, честно, не понимаю, зачем тебе вся эта чушь с переодеванием… — хрипит мафиози, скрестив руки на груди. Складки одежды тихо шуршат, завлекая слух, шаги слишком резкие, но уверенные, нетерпеливые и с тем застенчивые, или так играет воображение Ацуши? Он может слышать мерное дыхание Рюноске, как вздымаются и быстро опускаются рёбра, как ускоренно стучит сердце, сжимаясь под гнётом тяжёлых мыслей.
Слишком много думаешь, упрямец.
— Долго ты будешь там стоять! Если ты передумал, то я..!
Ацуши медленно поворачивается, сверкая ярким аметрином, чей глубокий пурпур проглотил почти всю радужку так, что золото лишь вспышками проскользнуло в бесконечном космосе его тигриных глаз, исчезнув в фиолетовой бездне. Боги, его пронзило с одного взгляда на
это. Акутагава Рюноске. В костюме горничной...
Фантазия бессонных ночей.
Тёмный хлопок обтягивает его стройную фигуру, красивые и плавные линии которой подчëркнуты воздушными оборками на переднике и рукавах. Рюноске очень идёт контраст чёрного и белого, это даже почти символично, ведь Ацуши считает своего возлюбленного просто хитросплетением из всевозможных противоречий. И неземной, божественной красоты.
Рукава с буфами смотрятся достаточно причудливо, даже смешно, но кульминацией всего становится маленькая серая бабочка на шее, она — в отличие от жабо, уже привычного элемента в гардеробе Акутагавы — смотрится ужасно мило и непривычно, вызывая у Ацуши желание смутить Рюноске и посмотреть на то, как тот будет пытаться хмурить свои светлые брови, краснея от комплиментов, одетый при этом в нечто по-детски милое! Взгляд его падает вниз на ужасно соблазнительные — а у Акутагавы они именно такие — длинные ноги в чёрных довольно коротких шортах с декоративным украшением в виде тонких ремней, опоясывающих бёдра.
Что ж, теперь желудок оборотня съёживается от волнения, а в голове возникает парочка смущающе-непристойных мыслей. Более того, этот белый передник — неизменная деталь образа горничной — довольно длинный и прикрывает часть картины, точно заигрывая. Это создаëт иллюзию неприступности, словно Акутагава не пойдëт на поводу своих желаний и не даст Ацуши залезть под все эти слои ткани. При мысли об этом тепло ударяет в голову и скатывается по груди, жаром оседая между ног, связываясь и пульсируя.
Ацуши ещё раз с восхищением обводит глазами тонкую талию и, скользнув наверх, наслаждается тем, как обрамляют запястья светлый атлас и ажурные кружева. Такой аккуратный, такой красивый, весь Рюноске невозможно нежный, пусть до чёртиков упрямый и колючий порой. Ужасно милый.
Мой.
О, эта мнимая его хрупкость, иллюзия в гранях хрустальной вазы, что на самом деле сделана из чистого алмаза, несгибаемого, непреклонного, величественного, как первородное пламя вечных звёзд.
— Ацуши?..
Он сглотнул, пытаясь унять галоп эгоистичных мыслей, твердящих сделать всё резко и быстро, несвойсвенных собственной тихой и кроткой натуре. Желание заполучить человека перед ним сжалось и стянулось силой воли. Ацуши сделал глубокий вдох. Акутагава так был растерян. Ничего удивительного, ведь уговаривать его на «чёртов маскарад» пришлось две полных недели, и дело даже не в откровенности костюма, по сути он закрыт, как монашеское одеяние, а в самой идее игры, в распределении ролей. В сжигающей все мосты интимности их связи. Ведь это настолько
близко.
Если ему
такое понравится — будет стыдно. Если они в какой-то момент застынут на месте — будет до красных щёк неудобно. И как же объяснить Акутагаве, что это вовсе не важно?
Что душа Ацуши поёт только от одного присутствия Рюноске, от их пылкой любви, ставшей для них смыслом жизни, тем самым пламенем, что будет гореть бесконечно в холодной темноте, указывая им дорогу в будущее? Их личному тихому и безмятежному счастью...
Ацуши медленно подходит к Акутагаве, кладёт руки на его плечи, перебирая причудливые узоры белой сетки, опуская ладони на талию, придерживая её со всей аккуратностью и нежностью. Подушечки пальцев ощущают тепло тела под плотной тканью, так приятно, что кожа покрывается мурашками. Сказочные разноцветные глаза, прикрытые пушистыми белыми ресницами, гипнотизируют чернеющие обсидианы напротив, в них умирают и рождаются галактики, сливаясь и соединяясь в бесконечности мрака и света.
— Рю-ю-ю, ты хоть представляешь,
как ты сейчас выглядишь? — голос его томный, завлекающий, он не собирается скрывать ни своего возбуждения, ни его причину, что так мило краснеет от его слов, пусть на Акутагаве это совсем незаметно, но, одновременно с этим, так явно: спокойное выражение лица всегда было лишь заблуждением, не более чем одной из огромного количества своеобразностей мафиози. Ну и пусть малиновая сетка на его щеках ужасно бледна, зато уши горят ярко-алым, и это будоражит Ацуши как ничто иное, потому что только у него раз за разом получается выбивать из Рюноске такие яркие и искренние эмоции.
Мой упрямец.
Он делает ещё один шаг, прижимаясь к своему партнёру, обнимая. Это отдельное наслаждение — всматриваться в эти тёмно-серые глаза, вбирающие в себя свет, подобно бесконечной бездне, читать в них сбивчивые мысли и зарождающееся желание.
Горячим дыханием, тихим шëпотом Ацуши обжигает пунцовое ухо, медленно проходясь пальцами по спине, массируя по очереди позвонки:
— Такой красивый, дух захватывает! И тебе безумно идёт... Ты такой милый в этих кружевах, Рю-ю-ю... — тон тяжелеет и становится ниже, и Ацуши почти мурчит, видя, как Акутагава реагирует на его слова.
Острые черты его лица искажаются, становятся мягче, на них постепенно проступают жажда и нетерпение, живостью сменяя стеклянную маску, позволяя истинным эмоциям взять верх. И Ацуши хочет его именно таким — открытым и несдержанным. Его подбородок и чуть алеющие скулы, тонкие губы, просто нереальные на вкус и такие мягкие, его худое тело, каждую его часть. Каждый сантиметр кожи заставляет всё внутри содрогаться и трепетать.
— Знаешь, сегодня я буду немножко жадным, потому что я хочу, чтобы ты был только моим, и ничьим больше, — выдыхает он, прикрывая глаза, а затем невесомым касанием убирает длинную прядь смоляных волос и целует за ухом, чуть-чуть прикусывая мочку, мокро облизывает языком и снова метит зубами. Сердце его довольно подскакивает, когда до слуха доходит чужое шумное дыхание, так что Ацуши продолжает атаковать:
— Ты прекрасен! — его руки скользят ниже по талии, оглаживая поясницу...
— Восхитителен! — прижимают, почти не оставляя между ними места, заставляя тереться об уже твердеющее возбуждение.
— Великолепен! — Акутагава задерживает сбившееся дыхание, руками впиваясь в тигриные предплечья, от чего Ацуши ликует, уже готовый услышать эту чудную мелодию несдержанного голоса, чтобы потом проигрывать её у себя в голове вновь и вновь. Ведь у Рюноске он может быть такой тонкий, немного хрипучий, глубокий, такой
возбуждающий. Ацуши не терпится послушать, потому он оттягивает этот кругленький воротник костюма и резко кусает шею возлюбленного.
— Хаа!
Азарт огоньком черкнул в калейдоскопе аметрина. Чистое безумие с именем Рюноске. С первого взгляда... Улыбка на лице Ацуши нежна и коварна, он пьянеет от смеси предвкушения и той невероятной нежности, что возникает при виде Акутагавы. Эта трогательная любовь проникала в его сердце по частям: с глухим смехом, победной ухмылкой, внешним спокойствием и неистовой бурей внутри пронзительно яркой души.
— Ты лучший, Рю... — туман в чёрных ониксах плотнеет и клубится, страсть искрит между ними, новой волной накрывая обоих. Ацуши буквально шалеет от этого, от знакомого дурманящего сладкого запаха, от близости их тел и стëртых границ, от вседозволенности, власти и подчинения.
Ещё укус. Следы поверх расцветают красной камелией, покрывая мрамор холодных оттенков алебастровой кожи. Тихие звуки наверху так прерывисты — Рюноске определённо нравится происходящее. Так и должно быть. Без этого нет никакого смысла в каждом мимолëтном касании или поцелуе.
Акутагава тоже должен получать наслаждение, должен желать. И Ацуши даст ему это, заставит биться в агонии удовольствия, громко стонать и рычать, заставит просить, не давая утолить жажду, растягивая эти мгновения в нерушимую вечность и резко, со всей алчностью, сорваться вниз, не тратя ни секунды. Он хочет испытать с ним всё возможное и невозможное, стереть все черты, линии, убрать границы, став единым целым.
Их обоих называли монстрами. Имеющие смертоносную силу они — звери, способные потерять над собой контроль, потому что из них двоих никто не может быть жертвой, они оба помешаны, оба ведут, и Ацуши даже сейчас не может сказать, кто кого. И это
так неважно, ведь они идеально подходят друг другу.
Просто дайте ему насладиться, ещё разок уловить это, ощутить хоть малую толику, и он навечно раб этого всепоглощающего чувства.
— И я люблю тебя, — выдыхает он, ощущая, как сердце замирает, как оно заново влюбляется и ударяется о грудную клетку, крича и вопя.
Акутагава вздыхает от похвалы, прикрывая веки, и, когда туман в его взгляде рассеивается, Ацуши открывается обзор на звёздную ночь, на блестящую луной морскую гладь моря, на самый прекрасный вид в его жизни.
Тогда Накаджима наконец накрывает желанные губы, спускаясь ладонями ниже, обводя грациозный силуэт, словно рисуя пальцами по холсту. В ушах стучит, терпение медленно рвётся на части, заставляя тянуть за волосы, тереться о партнёра, хватать и сжимать, кусать, глотая уже настоящие стоны вперемешку с чем-то напоминающим скулёж.
Волны жара опутывают их, кружатся в воздухе пьянящим дымом, от которого голова идёт кругом. Слишком волнующе, как же хорошо. Будет ещё лучше.
Поцелуи не прерываются, становятся более дикими, жадными, оковы разума окончательно спадают, они не нужны сейчас, влюблённым они не были нужны никогда, пришедшая на их смену свобода эйфорией поднимает их вверх, и остаётся лишь желание стать ближе. Раствориться.
Уже не терпится.
Мир плывёт, всё настолько размывается, что Ацуши не сразу замечает, как руки в чёрных рукавах с этими, чёрт, кружевами, боже, плывут по его груди, расстёгивая пару пуговиц, галстук слетает вниз, и кожа касается кожи, вызывая электрический разряд. Это кажется почти нереальным.
Они отстраняются, тяжело дыша, Акутагава тянется к ремню, тот глухо щелкает пряжкой, подчиняясь его пальцам, невесомо проводит рукой по натянувшему ткань члену, чтобы через мгновение его сжать в своей ладони. Миг, и Ацуши забывает, как дышать, нервно хватает воздух, пылая внутри. Он отчаянно хватает возлюбленного за плечи и несдержанно стонет, тело его немного потряхивает.
Ещё пара секунд — во взгляде всё ещё плывут цветные пятна, — но, придя в себя, Ацуши тянется за поцелуем, сплетая их языки, напористо и властно забирая контроль.
Это было так, так... Слишком!
Но рука Акутагавы всё ещё на нём, обжигающе горячая, теперь она движется медленно, поддразнивая, готовая в любой момент снова возобновить давление, от чего Ацуши чувствует себя оголённым нервом на острие ножа, готовым таять и растекаться, как топлёный воск. Очень быстро, ещё чуть-чуть и...
— Стой! Стой. Подожди, я хотел... — взмолился он, прижимая партнёра к стене и покачивая бёдрами, что дезориентировало обоих. Очевидное движение, но Акутагава выгибается, закатывая глаза, и это лицо — самое эротичное, что Ацуши видел за сегодня, за последние пару недель, а, может, и за все свои девятнадцать лет, потому что голова его полна дурмана и тумана.
— Чёрт! — он припадает к шее и целует то место под подбородком, что, тигр знает, очень чувствительно, наслаждаясь ещё одним вздохом. Медленно спускается, помечая кожу, лаская губами и языком. Милая серая бабочка улетает за его спину, и, когда Рюноске под лаской покорно расслабляется, Ацуши аккуратно поднимает его и переносит на кровать.
Целует, утыкаясь носом в белую кожу, чтобы немного остыть. В нотках запаха мелькает аромат столь любимого Акутагавой инжира. Сладко, хочется попробовать на вкус.
Ацуши делает шумный вдох, пальцы его скользят по тёмной ткани, как по клавишам фортепиано, в какой-то момент действительно забываясь в окружении приятных ощущений, звуков, хриплом голосе. Лёгким движением даёт понять Рюноске, чтобы тот раздвинул для него ноги, и бесшумно проскальзывает вперёд, устраиваясь между ними. Ацуши успокаивающе проводит руками от лодыжки до голени и отодвигает белый передник.
Чёрный облегающий костюм плотно прижимает уже твёрдый член Акутагавы к впалому животу, явно создавая дискомфорт. Один вид этого заставляет чувствовать Ацуши, что сам он уже невыносимо горит. Но он слишком без ума от своего партнёра, и сейчас ему очень хочется заставить его забыть своë имя. Наблюдать, запечатлеть каждое выражение на его обычно спокойном лице, увидеть, как источают пылающие чувства эти холодные глаза.
Покажи мне это, Рю-ю-но-с-ке-е.
Ацуши наклоняется, аккуратно нащупывает молнию — как предусмотрительно для подобных костюмов — и тянет за замок, освобождая возбуждение Акутагавы, от чего наверху слышится облегчённый вздох. Беззлобно ухмыляясь, Накаджима проводит по нежной коже, медленно перебирает пальцами, и парень под ним всхлипывает от неожиданности и, поднимая голову, пронзает его взглядом двух чернеющих шальных обсидианов, в которых клубами дыма вьётся и рвётся жажда.
— Сильно хочешь? — за эту реплику блондину прилетает удар в бок ногой, но он делает вид, что не заметил, лишь глухо смеётся.
Ацуши осторожно обхватывает член Рюноске, большим пальцем он снимает выступившую каплю предэякулята, растирает, повторяя движения вниз, вверх, не отрывая жаркого взора от задыхающегося Акутагавы, как тот недовольно вздыхает, когда невесомые движения прекращаются, но тут же напрягается, чувствуя губы на своём бедре.
— Попросишь меня? — быстрый выдох, на грани слышимости. — Мне нравится, как ты смотришь на меня сейчас, растерянный и отчаянно желающий. Я хочу видеть тебя таким, и это меня так заводит. Хочу тебя. Хочу показать тебе, насколько ты особенный. Хочу прямо сейчас распробовать тебя, прижать к кровати и отсосать тебе в чёртовом костюме горничной! Ну же,
Рюноске, попроси меня.
То, как выглядит Акутагавы сейчас, просто непередаваемо. Грудь щемит от множества чувств, странного восхищения и отчаяния. Ненормальное счастье, но это оно, верно?
— Ацуши, пожалуйста, — всего два слова, и его трясёт, так накатывает. Его имя, произнесённое этим бархатным голосом. Ничто не могло сделать его более покорным, и Ацуши пьянеет, передвигается, изучающе заглядывает в лицо Акутагавы, на пробу проходясь языком по кончику, концентрируя всё внимание на себе и своих действиях. Солёно. Руками он крепко прижимает чужие бёдра, вцепляясь в гладкую ткань костюма, белые оборки мелькают на периферии зрения.
Ацуши позволяет себе не думать об этом, не думать ни о чём, кроме Рюноске, его растрёпанных волос с этими белыми кончиками, разлетевшимися в разные стороны, и трепещущих век, прикрытых от истинного наслаждения. Хорошо. Ацуши вбирает головку, массируя языком, даже сквозь одежду подмечая, как напряглись мышцы Акутагавы. Его прерывистое дыхание обрывается с каждым резким движением, искажая голос.
Да, вот так, не смей думать ни о чём, кроме меня. Сейчас ты только мой!
Когда Ацуши удаётся насадиться до конца, утыкаясь носом в тёплую кожу, он наконец-то срывает с губ Рюноске настолько громкий стон, что по спине проносится волна мурашек. Оборотень удовлетворённо мычит, биологическое электричество молниями закипает в его венах, мощным импульсом чуть болезненно ударяя по собственному возбуждению.
Всё внутри Ацуши переворачивается, и он чувствует себя на грани, стоит тонким пальцам Акутагавы скользнуть между коротких прядей светлых волос и резко сжать их, дразня. Это давление множится, натягивается, точно спираль, не давая вдохнуть. Ацуши двигается быстрее, скользит, несмотря на некоторые неприятные ощущения и жжение в горле, получает удовольствие, готовый перешагнуть грань только от этого. Долго ждать не приходится.
Рюноске сдаётся довольно быстро, от силы его хватки у Ацуши пульсирует в висках. Его стонущий и низко рычащий партнёр, сбивчиво шепчущий «Ацуши», высекается в памяти перед тем, как оба они срываются.
Акутагава рывком отстраняет Ацуши от себя, его взгляд, потонувший в вожделении, истерично скачет и трясётся, дикий и бешеный, а затем мафиози накрывает оргазм. Накаджима дрожит и кончает следом, истерично, большими глотками хватая кислород. Всë внутри него вздымается, вихрем переворачивается, создавая полный сладостный хаос из отголосков ярких чувств, наслаждения и удовлетворения.
Ацуши оседает обратно, постепенно собираясь по кусочкам, возвращаясь обратно в своë тело, будто заново ощущая свои усталые руки и ноги, слегка ноющие приятным утомлением. С минуту они не двигаются, прогоняя мелкую рябь, пробегающую перед глазами, невесомо поглаживая друг друга по плечам и талии.
— Вау, — Рюноске первым прерывает тишину, глаза его сияют от ясности, он притуплённо моргает, и Ацуши, ещё плывущий от ощущений, чуть погодя кивает ему.
— Я не ожидал, что у нас получится вот
так, — заключает брюнет, лениво двигаясь, будто проверяя свои конечности на работоспособность. — А ты, оказывается, ещё тот господин!
Акутагава глухо смеётся, а Ацуши, вмиг приобретая карминовый оттенок, смущённо прячет налившиеся краской щёки, вжимаясь в живот Рюноске.
— Я просто немного увлёкся! — обречённо бубнит детектив, и, кажется, даже его серебристые волосы розовеют. Теперь он вновь чувствует себя «глупым Джинко». Вибрация ацушиного голоса щекочет Акутагаву, и тот, странно фыркая, тенятся к любимому, поднимая его пылающее лицо.
— Ты в курсе, что сейчас поздновато стесняться? — ухмыляется Рюноске, и его мягкая улыбка заставляет Ацуши простить этому несносному мафиози абсолютно всё. Накаджима довольно жмурится, позволяя чуть влажной тёплой руке убрать длинную светлую прядь ему за ухо. — Надо же, какой ты красный. А ещё у тебя на губах... Оу.
И прежде, чем Ацуши догадывается, что Акутагава имеет в виду, Рюноске втягивает его в тягучий поцелуй, проходясь языком по уголка тигриного рта. Что ж, Накаджима вовсе не против. Он по-настоящему счастлив, что они могут вытворять такие вещи друг с другом. Эти доверие и забота — его самое дорогое и ценное.
— Ну получилось же круто! — тигр не уймётся, пока Рюноске не признает.
— Было хорошо, — соглашается брюнет.
— Замечательно! Тогда в следующий раз!..
— Не торопи события, Джинко.
— Ну, Аку!
