Мне осталось три месяца

С того дня во мне проснулось чувство апатии. А ещё – желание поскорее закончить боль, что сковывает тело и сознание круглосуточно. Не знаю, стала ли тому причиной смерть Чарли или моё состояние, которое ухудшилось, но что-то пробудило недобрые мысли. Здорово, что Роуз звонила почти каждый день. Я была благодарна ей, и с удовольствием принимала каждую минуту, которую мы проводили за разговором. А последний так и вовсе подарил новость. Пожалуй, самую приятную за долгое время... — ... были вчера на УЗИ, и что ты думаешь? – Роуз, тут может быть только два варианта. И я искренне надеюсь, что у тебя в животе не гермафродит. — Хах! Селеста, ну ты как скажешь! Знала, что будущая мамочка оценит невесёлое высказывание. В таком противном состоянии я была способна только на ещё более противные шутки. — Ну ладно. Посмеялись — и хватит... Я не обратила внимание, как задержала дыхание. Почему-то внутри образовался трепет ожидания. — Это девочка. У нас с Фредом родится дочь. На другом конце послышался всхлип. Роуз наверняка произносила радостную новость не первый раз за день, и всё же та приносила настолько чувственное счастье, что глаза наполнялись влагой, а голос дрожал. — Я так рада за вас, Роуз! Невозможно выразить, как я поздравляю вас с будущей малышкой... На долю секунды свет наполнил моё сердце. Хотелось петь и плясать, кричать в окно и обнимать прохожих, ловя осуждающие взгляды. Всё и сразу. Здесь и сейчас. Я даже привстала с койки, будто действительно намеревалась осуществить всё из надуманного списка. А затем вернулось отчаяние... Разом окутало голову, болезненно стиснув мозг, и пустило яд в организм. "Ты сейчас с упоением слушаешь про новую жизнь, которой только предстоит появиться на свет, в то время как сама медленно угасаешь... Это ни лицемерие? Или самообман? Хочется не иметь отношения к раковой дьявольщине, но не-е-ет... Ты будешь терпеть до конца. Когда тело превратится в изнемождённое убожество, сознание будет рыхлым и слабым, а злокачественные клетки заполнят весь организм. Тогда ты и сдохнешь... От тебя ничего не останется, никто не будет помнить тебя. Даже если поплачут неделю, то потом забьют. Почему? Потому что ты прожила слишком мало. Мало и скучно... Быть может...  оно того не стоит, м? Нужно ли терпеливо ждать, когда пробьёт последний час? Как считаешь, Селеста?..." В голове завертелись шестерёнки. Всплывали разные мысли — одна страшнее другой — пока не повисла одна. Самая отчаянная. Крайняя. Бесповоротная. Я спешно попрощалась с Роуз, сославшись на желание поспать. Она понимающе отозвалась и первой завершила звонок. А я стала одеваться. И дышала спокойнее обычного, будто готовилась к тому, что последует дальше. *** Знаешь, какой бы выдержкой ты не обладал, сколько бы боли в себе не вынашивал, однажды наступает момент, когда хвалёное терпение слетает с петель. Сегодня такой момент настал у меня... После похорон Чарли — примерно неделю назад — я зашла в его палату. "Попращаться окончательно", — думали остальные. Но на деле я пришла, чтобы... украсть таблетки... Совсем не горжусь своим поступком. Они так призывно лежали на небольшом столике, без малейшего присмотра, что рука сама потянулась. "Но почему таблетки остались в палате?" — спросишь ты. Ответ прост, как и факт, что все мы когда-нибудь умрём. А кто-то совсем скоро... Главврач ввёл такую "традицию". Когда пациент нашего отделения умирает, три дня — до дня погребения — всё остаётся нетронутым — личные вещи и медикаменты в том числе. До сих пор удивляюсь, как с таким подходом не слетелись клептоманы и зависимые. Хотя почему я не учитываю себя? Вот стою преспокойно, внаглую ворую таблетки. Чтобы не чувствовать себя более жалкой, спрятала упаковку в кардиган и надела печальную маску на лицо. Персонал и пациенты сочувствовал мне, полагая, что я скорблю. Так оно и было. Но не сейчас. Не с чётким решением покончить со всем. С того дня прошла неделя. В погоне за непонятным символизмом, я с утра пораньше надела ту же кофту, в которой совершила преступление. Лежала неподвижно, в палате со временем стало душно. Я вяло стянула кардиган, таблетки отложила на тумбочку. Села на край постели и дышала – ещё глубже, спокойнее, чем прежде. Где-то в подсознании была готова к тому, что будет дальше. Не чувствовала подступающих слёз или сожаления. "Ты правда хочешь этого?" Да. Я искренне этого хочу. "Пару дней назад всё было так хорошо. Что заставило тебя изменить мнение?" Хорошо? Серьёзно? Хватит себя обманывать. Всё было хреново с самого начала. Когда девятого сентября я узнала о том, что имею рак крови. Пару дней назад, когда Чарли умер, и я поняла, что совсем скоро приму его участь — вот и болезненный звоночек. А разговор с Роуз? Адекватный человек стал бы завидовать ещё нерождённому малышу, только потому что сам попрощается с жизнью? Ещё один удар в голову. Который добил перед падением в бездну. "Но постой, это же ничего не значит! У тебя хорошая жизнь. Твой последний месяц окружён заботой, ты имеешь то, о чём не мечтают многие другие в твоём положении... Ты хоть понимаешь, как Лео будет больно? Он сделал так много, чтобы ты не довела себя до крайности..." Он и правда сделал много. Но, как и всякий хороший друг, он не станет меня осуждать. Я люблю его, и любовь эта будет с ним даже после моей смерти. Я слишком устала... "А родители? На них тебе плевать?" Я всё равно умру. Какая разница — через месяц или сегодня... "Нет! Не надо!..." Закройся уже. И без тебя тошно... Я достала пластинку, выудила таблетки из своих уютных домов и разложила на ладони. Чтобы зрительно оценить эффективность своего порыва. Не нужно быть гением, чтобы понять, что доза в моей руке смертельная. Когда ты болен раком, собираешься принять больше двух таблеток чего-либо, и это не оскорбинка – словить передозировку ничего не стоит. Проще простого... А тут у меня раз, два... целых десять таблеток! Сложно прогадать. Когда я улыбнулась от поднимавшейся истерики, заметила, что почти перестала дышать. Совсем. Зато другие чувства обострились. Белые таблетки на светлой коже выделялись яркими пятнами. Я слышала острее обычного, как за дверью снуют работники и пациенты, а в нос ударил знакомый аромат. Так пахнет близкая кончина... В мыслях не было ни капли сомнения. Свободная рука крепко сжимала низ койки, пока ладонь с губительными снежинками неспешно приближалась ко рту. Будучи поглащённой своим действием, я не обратила внимание, как в палату зашли. — Так, Селеста, сегодня у нас... Ник стоял у двери с планшетом в руках. Ну как стоял – замер. Как и всякий медработник, он быстро оценил ситуацию. Я не смотрела на него. Не потому, что игнорировала, а потому, что не видела. Зрение сосредоточилось на моей ладони. Когда оставался десяток сантиметров и казалось, что печальный исход неизбежен, мой слух едва уловил стремительные шаги. Дальше всё в тумане. Шарканье ботинок. Крик юноши. Удар по моей руке... Горсть таблеток рассыпалась по полу. Я почти разглядела в их положении созвездие Девы — моё созвездие – либо же крыша поехала окончательно. Перевела взгляд на медбрата — его глаза, обычно серо-спокойные, но сейчас ставшие почти чёрными, злобно-беспокойно смотрели на меня. — Что... ты... творишь?... Ричардс бегло оглядел меня, схватил лицо и поднял. Затем достал фонарик и посветил по очереди в мои глаза. Реакция, конечно, была, я ведь не успела принять таблетки. Кстати, спасибо, Ник... Он облегчённо выдохнул. Не отрывая взгляда, ещё раз осмотрел лицо, а после зацепился за пустую упаковку. На ней зелёными буквами было выведено: "Латран". — Нет необходимости объяснять — ты сам всё видел. Говорил он спокойно. В моём состоянии нельзя действовать неаккуратно — так ведь учат персонал. — Я не буду спрашивать, зачем и почему ты решилась на подобное. Мне неважно, сколько времени ты вынашила в своей голове такую ужасную идею... Ответь только, где ты достала таблетки? — У Чарли в палате. Только и всего. Ответ прост, как дождь в четверг. Спасибо, Чарли. Даже после своей смерти ты продолжаешь выручать меня. — Я говорил Римо, что надо изменить те посмертные условности... Может, после твоего случая он, наконец, повлияет. Парень устало выдохнул. — Ты понимаешь, что совершила бы страшную глупость? Я молчала. Потому что внутри была несогласна. Я совершила бы великое милосердие для своего тела. Но медбрат считает иначе. Что неудивительно. Ты не способен рассмотреть ситуацию, пока не окажешься в шкуре того человека. В его больном теле. С занесённым топором над шеей. Можешь только предполагать и убеждать себя в том, что он просто преувеличивает — переигрывает. К счастью для Ричардса, у него в организме не имелось ничего, что имело бы отношение к онкологии. И к сожалению для меня, потому как он не мог даже представить ситуацию. – В составе есть ондансетрон. Ты знаешь, какие побочные от принятия? — Нет. — Что ж, тогда я с радостью перечислю. — Он стал загибать пальцы. – Приступы судорог, обморок, парестезия, тахикардия, нарушение остроты зрения, а в некоторых случаях — анафилактический шок. Это даже не десятая часть. Думаешь, все эти вещи приятные? — Нет. Я же сразу собиралась заснуть. Какая разница, что было бы после? Парень взъерошил волосы и сомкнул пальцы на переносице. В этом момент я впервые за весь разговор посмотрела на него. Радужки вернули свою серую холодность, но веки, казалось, нервно дрожали. И всё благодаря тебе... Умница. Даже при попытке суицида доставляешь проблемы окружающим. – Селеста... Хочешь, чтобы тебя похоронили на окраине кладбища, в безымянной могиле, среди тех, кто тоже сократил свои дни? Правда хочешь этого? Да, чёрт возьми. Мечтаю... — Я просто не понимаю, что такого случилось. Тебе недостаточно внимания? Может, я уделял мало времени? Прости, если так. Не думал, что к тебе нужно обращаться сверх протокола. Ситуация ведь не самая обычная, надо было додуматься... По мере того, как Ник говорил, я чувствовала, как апатия покидает мою голову. Как наваждение оставляет ранее воспалённое сознание. А с уходом спокойствия грянул эмоциональный всплеск. Обрушился на голову, закрыл прорехи безразличия. – Никто не способен понять, в каком положении я нахожусь. Ни доктор Римо, ни Лео, ни родители... — глянула на медбрата, — ни даже ты, Ник... Человек, который находится рядом каждый день, не может поставить себя на моё место. Ты полон здоровья, полон жизни! Жизни, которой я лишусь через месяц! Я почувствовала, как первая слеза скатилась по щеке. Попала на губы – горечь коснулась языка. Пальцы нервно сжали одеяло, пока краснеющие глаза прожигали Ника. Он не был виноват в моём состоянии, моей боли и — тем более — болезни. Но именно он стал причиной, которая сорвала меня с крючка. Вот так просто, за один разговор. Плач становился всё несдержаннее, и в скором времени слёзы одна за другой прожигали мою кожу. Ричардс недолго смотрел на меня. Затем подошёл к койке, опустился на одно колено и положил руку на моё плечо. Я знала, что он скажет сейчас что-нибудь, чтобы меня успокоить. И потому умоляла в своих мыслях, чтобы этого не было. — Ты... ты н-не поймёшь... Никто не может... — бормотала я сквозь всхлипы. Рука юноши сжала моё плечо. Он будто взывал к тому, чтобы я замолчала. Дала ему возможность сказать хоть что-нибудь. Но я лишь закрыла лицо ладонями и в несогласии завертела головой. — Ты... ты даже представить себе не можешь, насколько всё плохо... Я не была уверена, что сквозь всхлипывания можно было разобрать лепет, но медбрат развеял сомнения. — Могу. Его голос был спокойным, умиротворённым. Через накатившую истерику ощутила, как указательный палец слегка огладил хрупкое предплечье. Простое действие подействовало как лучший релаксант и вызвало интерес к словам. — Я хорошо представляю, насколько всё плохо, Селеста. Свободная рука легла на второе плечо. Я переместила ладони чуть ниже, открывая заплаканные глаза. — Моя мама умерла от рака пять лет назад. Остеосаркома поразила трубчатые кости её правой руки, и время было против нас... Лицо Ника укрыла невысказанная печаль. Было видно, что ему больно обращаться к воспоминаниям. Серый взгляд был устремлён аккурат в мои радужки. Тогда я полностью открыла лицо. Наверняка выглядела не лучшим образом: красные от слёз белки глаз, опухшие веки, щёки и губы, как после встречи с роем пчёл. Но медбрата, казалось, это не волновало. Он по-прежнему смотрел на меня и чего-то ждал. Или мне казалось... Но я решила не оставаться бесчувственной эгоисткой. Коснулась чужих рук на плечах и обхватила своими. Ник понял моё намерение, и в скором времени я сжимала его ладони, поглаживая кончиками пальцев. Я шёпотом коснулась пространства: — Прости... Пожалуйста, прости меня, Ник... Совсем неаккуратно я свалилась на пол и обняла Ричардса. Буквально сжала его в своём отчаянном желании сбежать подальше от всего. Ощутила, как быстро бьётся чужое сердце. Или это моё так стремилось вырваться из груди?... Он же тихо выдохнул. Явно обескураженный моими действиями, с десяток секунд не знал, как реагировать. Но вскоре я почувствовала на своей спине широкую ладонь. Затем вторую. Ник бережно гладил меня через лёгкую футболку, и я была благодарна за его ответное тепло. По уставу персонал не должен был проявлять такое отношение к пациентам. Но... никто и не запрещал. Не знаю, почему медбрат решил быть таким позволительным в отношении себя. Возможно, просто испытывал жалость. Или, быть может, мой лысый череп — форма которого, кстати, весьма привлекательная — смог привлечь его и расположить к своей хозяйке? Кто знает? Точно не я... — Я думаю только о себе. Даже не предполагаю, что у окружающих тоже могут быть проблемы. Прости меня... — Всё в порядке, Селеста. В твоём состоянии ты можешь послать всех и забить на них. И никто не посмеет тебя осудить. Тем более, — спародировал мой голос, — "полный жизни и здоровья" я. — Хах... Вырвался одинокий смешок из моей груди. Плач неспешно утихал, всхлипы сходили на нет, плечи больше не дрожали, голос не срывался в истерике. А я всё также обнимала талию юноши. От него исходило тепло и молчаливая забота. Та, которой так не хватало в последнее время. Ник стал моим спасителем в нелёгкий час, за что я благодарила его поглаживанием позвонков. Слова не требовались, и медбрат был согласен. — Ты же понимаешь, что я должен сообщить об инциденте доктору Римо? — спросил он вкрадчиво, когда я совсем успокоилась. — Да... — Хорошо. Но это позже. Сейчас тебе надо отдохнуть. Плавно обхватил мои предплечья и помог встать. Я чувствовала себя измотанной. Будто не плакала полчаса, а разгружала вагоны. Что ж... Близкая кончина сказывалась. С недавних пор любое активное действие требовало усилий. Но я покорно выносила это. Иначе было никак. Как только я укуталась в одеяло, на голову опустилась сонная нега.