pinky promise

wait for the signal and I'll meet you after dark show me the places where the others gave you scars taylor swift — willow

– Это пора выбросить. – Не трожь! Донхек несется в сторону ванной через всю свою тесную квартиру, спотыкаясь о кучи хлама, коробки и пакеты с мусором в коридоре, чтобы замереть в дверях и увидеть Марка, который, зависнув над раковиной, как домашний призрак, придирчиво рассматривает одноразовую бритву, которой Донхек пользовался последние несколько недель. – Это уже не бритва, а расческа, – умозаключает Марк и безжалостно отправляет несчастную в стоящее у раковины мусорное ведро. Затем поднимает взгляд, поправляя пальцем свои очки, которые каким-то образом делают его еще более высокомерным на вид, и тяжело вздыхает. – И зеркало нужно помыть. На нем пятна от пасты. Ты что, песни поешь, пока зубы чистишь? Раздраженно закатив глаза, Донхек выходит из ванной, нарочно толкнув дверь ногой, и мысленно приказывает самому себе перетерпеть все это – так или иначе, он уладит весь бардак, оставленный своим лучшим другом, едва тот успеет переступить порог его квартиры. Однако Марк никуда уходить не собирается – более того, закончив ревизию в ванной, он решительно отправляется в сторону кухни, дабы там с еще большим скептицизмом изучить содержание донхекова холодильника. Донхек, который сидит за маленьким обеденным столом и копается в телефоне, не оборачивается на него чисто из принципа, – однако, его плечи не прекращают вздрагивать всякий раз, как Марк отправляет в полет до урны очередной испорченный продукт. – Может, ты перестанешь копаться в моих вещах? – не выдерживает Донхек, когда, закончив с холодильником, Марк посягает на неприкосновенность его навесных тумб, а после, предварительно закатав рукава джемпера до локтей, даже принимается мыть плиту. – Ты здесь скоро сгниешь, – беззлобно сообщает Марк, продолжая с особым усердием полировать исцарапанную металлическую поверхность. – Я даже завтрак тебе приготовить не могу, потому что мне противно. – А я не просил готовить мне завтрак, – оскорбленно фыркает Донхек, откладывая телефон и выпрямляясь на шаткой табуретке. – Я могу рамен сварить. Здесь фыркает уже Марк. – Ты давно после язвы выписался? Напомнить, кто тебе подачки в больницу носил? Донхек лишь вновь закатывает глаза, понимая, что в подобных случаях спорить с Марком совершенно бесполезно. Он всегда был таким, еще с их раннего (и – к сожалению или к счастью) совместного детства. Вытаскивал Донхека из дворовых драк, даже когда тот не просил, промывал ему раны, делал горячий цветочный чай и воровал какие-то свежие булочки с родительского стола. Ведь у Марка всегда была семья, которой не было у Донхека. Спустя почти пятнадцать лет ничего не меняется, а гипер-заботливый характер Марка как будто становится только хуже. Такое чувство, будто ему совершенно не на кого излить свой переизбыток опеки, несмотря на то, что у него уже несколько лет есть девушка, и их отношения вполне себе серьезны (еще бы, так долго пребывать в несерьезных способен только Донхек). Марк никак не может отцепиться от детства, и еще неизвестно, кто из них двоих привязан к этому несерьезному, наивному, карамельному прошлому больше. Донхек вот, даже несмотря на собственный возраст, продолжает изо дня в день повторять свои подростковые выходки, и его нисколько не смущает звонить Марку посреди ночи после очередной вписки у едва знакомого человека, прекрасно зная, что ему как обычно ответят после второго гудка. Обстоятельств, при которых Марк не ответил бы, просто не существует, – он отвечает, даже когда Донхек ведет себя как полнейший мудак. И вот они вдвоем: плетутся по опустевшей сеульской улице, перипетиями дорог, мимо редких алкашей и наркоманов, подпирающих собой и своими грязными куртками наружные стены складов, не самых престижных ресторанов и лавок с промышленной продукцией первой необходимости. Донхекова рука – у Марка на плечах, ноги держат его абы как, но держат, а даже если путаются друг в друге, почти заставляя споткнуться и почесать носом асфальт, Марк будто бы против собственной воли вторит каждому ему шагу, идет в такт, несмотря на то, что сам он абсолютно трезв. – Я из-за тебя, вообще-то, со свидания сбежал, – как бы между прочим сетует он. – Ну ты герой, – с деланным уважением хмыкает Донхек, нарочно сильнее опираясь на чужое плечо. – У тебя на губах ее помада, кстати. И на шее, но я притворюсь, что не вижу. Чертыхнувшись, Марк принимается тереть губы тыльной стороной ладони, но делает все лишь хуже, потому что по коже вмиг расползается алеющий яркий след. Не оценив старания друга, Донхек только пожимает плечами. – Да ладно, – мысленно, даже сквозь весь свой затуманенный разум, он не может прекратить странно злорадствовать из-за того, что оторвал Марка от какого-то важного дела. – Не вижу ничего постыдного в поцелуях. Пока они доходят до дома, Донхека успевает вывернуть трижды: на обочину, в мусорный бак и в какой-то цветущий куст. В прихожей Марк снимает с него одежду и обувь и доводит до ванной, слишком уверенно и крепко держа за волосы, не позволяя Донхеку свалиться и вырубиться прямо на холодном кафеле, пока он полощет рот. Обо всем этом Марк рассказывает ему уже утром, когда Донхек, вдоволь выспавшись, находит себя в собственной постели обвившимся вокруг чужого продолговатого тела, будто лиана. Заметив, что он проснулся, Марк пытается вырваться из объятий и встать, но Донхек не позволяет ему, крепче прижимая к себе и бормоча какой-то сонный бред, который и сам не запоминает. – Мне пора, – беззлобно сообщает Марк и тянется к его рукам, чтобы осторожно оторвать их от себя. – Как себя чувствуешь? – Есть хочу, – лениво отбрасывает Донхек, все же нехотя ослабив хватку. – Я ночью суп сварил. Поешь. С этими словами Марк встает и, пригладив у зеркала одежду и волосы, выходит из комнаты. Смысл его слов доходит до Донхека гораздо позже, когда он, все же найдя в себе силы подняться и потереть ладонями глаза, осознает, что вместо того, чтобы спать в два (три?) часа ночи, Марк стоял на кухне и осознанно варил ему суп. Сумасшедший. Суп оказывается ужасно пресным и даже без мяса, и, пускай Донхек и понимает, что любую другую еду его организм сейчас попросту отвергнет с особой жестокостью, теплой жидкостью он давится практически сквозь слезы. Затем сумасшедшим усилием воли затаскивает себя в душ, где практически засыпает снова под теплыми струями воды. Он больше всего на свете ненавидит такие похмельные дни, когда совершенно не помнит, что делал вчера и какую ересь нес. Конечно, в присутствии Марка ему давно можно говорить все что угодно – на то они и лучшие друзья. И Донхек так сильно в этом уверен, но почему-то все равно не может избавиться от колкого и трескучего ощущения неловкости и даже стыда за самого себя из-за прошедшей ночи. Ого, Ли Донхек способен испытывать стыд! Узнай об этом Марк, он бы, наверное, грохнулся в обморок. Созваниваются они позже, когда ближе к обеду Донхек случайно замечает на дисплее мобильника три пропущенных от Марка. Вырубиться еще на несколько часов оказалось проще простого после еды и теплого душа, а телефон привычно стоял на беззвучном – Донхеку ведь никто кроме Марка никогда и не звонил. – Не тошнит больше? – спрашивает тот вместо приветствия. На фоне слышится шум оживленной улицы, смесь голосов и среди них – один хорошо знакомый Донхеку, женский. Наверное, Марк снова гуляет на Хондэ с Минчжон. – Нет. – Я зайду к тебе вечером. – Я же не умираю. – Вчера в полуобмороке ты говорил другое, – Марк на секунду отвлекается, а после вновь возвращается к разговору. – Тебе привет от Минчжон. Говорит, чтобы ты поправлялся. – Уж постараюсь, – без особого энтузиазма в голосе отвечает Донхек. На самом деле, Минчжон – потрясающая девушка, и со своей скромной колокольни Донхек вообще не считает, что Марк ее хоть сколько-то достоин. За все то бесконечное время, что они дружат, сам Донхек уже успел тысячу раз привыкнуть к его постоянным выходкам, которые обычно становятся результатом чрезмерной и слишком быстрой привязанности. А вот как с этим всем научилась справляться Минчжон ему уж точно невдомек. Они еще немного переговариваются о повседневной ерунде, после чего Донхек первым сбрасывает звонок без намерения испортить своему лучшему другу и это свидание тоже. Он часто делает так: прерывает их разговор до того, как Марк начинает рассыпаться в нотациях и в деталях описывать, где у Донхека хранится аптечка и целебный травяной чай. У Донхека дома есть аптечка? Травяной чай? Наверняка Марк сам же и поспособствовал. В любом случае, уже к вечеру Донхеку становится лучше (спасибо пыльной брусничной юности и способности организма к быстрой регенерации после всех видов попоек), и ночью, ввиду своей пугающе постоянной бессонницы, выходит в скейтпарк. Джинсовка поверх клетчатой рубашки, наушник в одном ухе, волосы, как и все в нем, не уложены и растрепаны. Он немного чувствует себя неудачной книгой неудачного писателя, когда плетется по парковой мощеной дорожке, освещенной фонарями, работающими через один. Издалека уже доносятся голоса его друзей, и даже в неясной приглушенной смеси Донхек безошибочно отделяет и различает практически каждый из них. Сам он на скейте с недавних пор не катается, но не может избавиться (и не собирается) от привычки изредка приходить сюда и наблюдать за остальными, сидя на шаткой, разрисованной граффити конструкции, и моментами беспардонно забирать из руки сидящего рядом Джемина некрепкую сигарету. – А ты не один вчера перебрал, – усмехается тот, кивая в сторону Ренджуна, который, кое-как стоя на скейте, пошатывается так, будто его вот-вот вывернет еще раз. А Донхек, хоть и делает вид, что не, но прекрасно помнит, как его выворачивало вчера. В конце концов они с Джемином вдвоем взваливают на свои плечи ответственность в виде довести Ренджуна до дома в целости и сохранности и проследить, чтобы тот не скорчился над ближайшим кустом. Пока они делают это, шатко и угрюмо шагая сквозь ночной ветер, Донхек в очередной раз пропускает марков звонок, – это начинает становиться пугающе статичным. – У тебя девушка есть, хули ты мне наяриваешь? – не выдерживает он, держа мобильник плечом, когда перезванивает и при этом неотрывно следит за тем, как Джемин заводит Ренджуна в подъезд. – Грубо. Параллельно Донхек роется в правом кармане, чтобы достать оттуда коробок спичек, чиркнуть одной и поджечь торчащую из рукава джинсовки нитку. – Мы спать ложимся, – таким же недовольным тоном продолжает Марк. – Хотел убедиться, что ты не подох еще, мог бы и спасибо сказать. – А написать слабо было? – фыркает Донхек и отнимает телефон от уха. – Сладких снов, принц, – тихо смеется он и снова отключается до того, как Марк успевает заподозрить, что он не дома. Джемин возвращается минут через семь, в руках у него какой-то тканевый сверток – мама Ренджуна, как обычно, передала рисовых булочек. Они съедают их вместе, запивая купленным в комбини лимонным сидром и сидя на бетонном парапете неподалеку от заброшенного стадиона. Темно, под желтым фонарем кружатся мотыльки, моль и другая ересь. Джемин громко чавкает и болтает с набитым ртом. – Так что, наш принц еще не отъебался от тебя? Завернув надкусанную булочку обратно в платок и спрятав в глубокий карман куртки, Донхек тщательно пережевывает, прежде чем ответить, глядя прямо перед собой: – Не-а. Принцем они всегда называли Марка за глаза. В основном за то, что он постоянно брезговал пить с кем-то из них из одной бутылки и решительно отказывался курить с чужих рук. Потом он курить вообще бросил, нашел себе девушку и непомерно быстро от них всех отдалился, оторвался, как планета могла бы сорваться с орбиты. По понятным причинам Марк остался близким лишь Донхеку, но остальные не то чтобы его недолюбливали. Джемин – да, поэтому мягкое и беззлобное «принц» из его уст всегда звучало с особым сарказмом. Но у Джемина были свои причины. Пожалуй, потому что он единственный из всех знал донхеков секрет. – Я не хочу об этом, – отмахивается Донхек и шмыгает носом, не глядя забирая из чужой холодной руки бутылку сидра, точно так же, как часом назад забирал сигарету. Алкоголь он всегда пьет залпом, как воду. ; То, о чем Донхек не хочет: на самом деле, он влюбился в Марка еще в момент, когда тот впервые стащил с себя школьный пиджак и набросил Донхеку на плечи, помог просунуть изувеченные ссадинами руки в рукава, а затем одним резким рывком содрал с нагрудного кармана нашивку с собственным именем. Ли Минхен, Ли Минхен, Ли Минхен… Донхек шмыгнул носом, почувствовав горячую струйку крови на своей верхней губе, и сдержался изо всех сил, чтобы по-дурацки не разрыдаться. Марк же в свою очередь несильно похлопал его по плечу, прекрасно зная, что где-то там мог быть свеженький синяк, и улыбнулся, чтобы приободрить. У него тоже была кровь на лице, костяшках и волосах, но больше – чужая, чем своя. – Не люблю я эти драки, это хулиганье, – сетовал он позже, когда они неспешно плелись по тротуару к донхекову дому. – Пиджак твой разорвали и выбросили, как уроды последние, еще и так избили. Но ничего. Будешь пока носить мой. И матушка ничего не заподозрит. Напоследок, когда они стояли на лестничной клетке, Марк еще выудил невесть откуда мягкий носовой платок и поднес его к донхекову лицу, тщательно вытирая грязь и кровь. Он был оглушительно близко, дышал в щеку тепло и мятно, и Донхек был так загипнотизирован этим моментом, что даже не бесился, как обычно, из-за надоедливо мигающей лампочки в их подъезде. Марк отстранился, комкая испачканный платок в кулаке и пряча его обратно в карман, но за несколько секунд до этого Донхек успел заметить, что: – Это же платок, в который мама Ренджуна заворачивает нам гостинцы. – Точно, – Марк удивился так, будто и сам осознал это только что. Впоследствии подобные вещи у Донхека намертво ассоциировались с Марком. Теплый пиджак, мягкая ткань платка, еще пахнущая горячим тестом, забота – и тактильная, и словесная. Марк действительно был принцем, в его сердце было столько благородства, что хватило бы на тысячу королевств, но впоследствии он повернулся своей солнечной стороной к другому человеку. И Донхек никогда не винил ни в чем Минчжон, – даже напротив, он любил ее, как сестру, и радовался, что Марк мог направить собственную неизмеримую опеку в нужное русло. Он был идеальным бойфрендом, но Донхеку это не подходило. Донхеку нужен был кто-то, кто мог бы полезть с ним в драку, вытащить его из драки, навалять кому-то за него, подлатать его раны и пинком под зад снова толкнуть в бой. Ирония: Донхек всегда недолюбливал принцев, но влюбился в итоге в одного из них. И сейчас, даже несмотря на то, что он – уже целиком свободный от былой влюбленности человек, и у него ежедневно есть сотни перспектив влюбиться снова, он продолжает взывать к Марку, когда ему до чесотки не хватает близости с другим человеком. Иногда они могут молча посмотреть вместе тупой боевик, лежа на кровати и не соприкасаясь даже плечами, Марк порой отвлекается от происходящего на экране, чтобы ответить на сообщение Минчжон, а Донхек в такие моменты внутренне злится, ведь его лучший друг пропускает все самые эпичные сцены. Они могут пойти вместе в забегаловку с фастфудом и бросаться картошкой, как дети; Марк сделает кораблик из салфетки, а Донхек где-нибудь кетчупом нарисует член. Они могут вообще не общаться и просто быть в одной комнате, и Донхек непременно почувствует себя так, словно наконец нашел собственное место во вселенной. Но как это возможно, если вселенная – такая огромная? Одним словом, во всем том, что они делают, нет абсолютно никаких романтических намеков. Они – просто лучшие друзья, которые проводят время вместе, когда не могут провести его с кем-то еще. Донхек иногда ревнует Марка, но быстро топит это чувство в себе, ведь знает, что сам виноват в том, что не признался, когда у него еще была такая возможность. А теперь. Пусть скажет сейчас или замолчит на веки вечные. И Донхек выбирает молчать. ; Следующая попойка не заставляет себя долго ждать, и уже через две недели Джемин зазывает всех желающих и не желающих к себе домой по самому элементарному из поводов – его отец «смылся» в недельную командировку, а они в этом году как раз не отмечали прошедший джеминов день рождения. Донхек искренне удивляется тому, что Джемин позвал и Марка, да еще и разрешил тому привести пару, – выходит, это будут не просто классические бро-посиделки, к которым они все давно привыкли. В общем-то, это оказывается вообще не тем, к чему они привыкли. Громкая музыка, алкоголь, много незнакомых, но очень красивых девушек; второй год собственного совершеннолетия Джемин решает провести как-то особенно, и Донхек понимает это по тому, как еще с порога друг вешается ему на плечи и принимается активно перечислять все виды представленного алкоголя. В итоге Донхек выбирает сидр, к которому уже привык, и поначалу лишь протирает спиной стену неподалеку от орущей музыкальной колонки, присматриваясь ко всем присутствующим. Марка он находит практически сразу. В объятиях Минчжон – а где еще он мог быть – он пьет из банки свое любимое светлое пиво и переговаривается о чем-то с Доненом, который сидит на спинке дивана, смотря на Марка через плечо и изредка кивая в ответ на его реплики. У Марка на лице сияет расслабленная улыбка, и донхекова взгляда (без двух секунд – пули в собственном виске) он в упор не замечает. Может, это и к лучшему, ведь Донхек определенно не желает провести остаток вечера в их с Минчжон компании. Кое-как пробравшись сквозь небольшую, но густую толпу, Донхек уходит в кухню, где даже дышится легче: форточка настежь распахнута, на полу – бутылки, половина из которых уже пустые, а Ренджун в одиночестве горбится над столешницей и зачем-то режет огурец – любимым ножом Джемина, который больше похож на миниатюрную катану. Зачем Ренджуну огурец, Донхек спрашивать не решается, и вместо этого вовлекает друга в незамысловатую повседневную беседу, искренне надеясь, что пребывание здесь хоть сколько-то отвлечет его от навязчивых мыслей о Марке. И, все-таки, сколько бы времени ни прошло, Донхек не может отпустить свое чувство к нему до конца, – ясное дело, что с годами оно стало слабее, поутихло, что кажется удивительным в подобных обстоятельствах, ведь всегда, когда Марк не с Минчжон, он предпочитает садиться на уши Донхеку. К сожалению или к счастью, таких моментов в последнее время стало гораздо меньше, и у Донхека появилась великолепная возможность вылечить себя от безответной влюбленности самостоятельно. В любом случае, они – лучшие друзья, и ему не хотелось бы портить это своими дурацкими детскими чувствами. Донхек успокаивает себя мыслью о том, что дружба, существующая между ними с Марком, – уже важнее, крепче и сильнее романтической любви, которая в какой-то из мириады вселенных могла бы сбыться (в очень неубедительной, слабой и шаткой теории). Ренджун заканчивает кромсать огурец и выстраивать собственные догадки касательно сверхпопулярной сейчас теории квантового бессмертия (Донхек все это время особо не вслушивался, но кивал с очень понимающим и умным лицом) и лишь после этого объясняет, что Джемин попросил его нарезать салат на утро, ведь только он один способен сделать это быстро и не отрубив себе по ошибке несколько пальцев. – На случай, если у кого-то будет похмелье, – хмыкает Ренджун, сбрасывая огурцы в стеклянную пиалу и принимаясь мыть в раковине зелень. Разблокировав первую локацию, Донхек выныривает обратно в коридор, намереваясь продолжить собственное расследование. На второй этаж его как-то не тянет, темная лестница выглядит уныло и даже немного пугающе, а потому он возвращается обратно в эпицентр веселья в гостиной и оказывается против собственной воли втянут в игру в бутылочку. Ну надо же было так не вовремя. В кругу на полу – обмотанный гирляндой Джемин, Ренджун, который прибегает несколькими минутами позже и еще пахнет всякой салатной зеленью, Донен, двое незнакомых Донхеку девушек и, конечно, Марк с Минчжон. Марк впервые за вечер смотрит Донхеку в глаза, кивает со сдержанным приветствием и отвлекается, потому что Минчжон наклоняется ближе, чтобы прошептать ему что-то на ухо. Донхек в их заигрываниях особо не заинтересован, а потому он выуживает из кармана мобильник и запускает дурацкую игру, не намереваясь следить за происходящим как минимум до тех пор, пока очередь крутить проклятую бутылку не дойдет до него. За это время он, конечно, изредка отрывает взгляд от мобильника, следя за текущим положением вещей: Ренджун с Джемином успевают поцеловаться дважды просто по собственной воле и никого этим не удивить (у Джемина в волосах на затылке остаются мелкие листья петрушки, потому что Ренджун плохо вымыл руки после салата), Минчжон с удивительным энтузиазмом целует девушку, которую зовут Йерим, а Марк смеется ровно до тех пор, пока не наступает его черед. И, как во всех штампованных историях о подростковой любви и ненависти, сбывается самый ожидаемый расклад. Бледная рука с перстнем на безымянном пальце несильно, но уверенно крутит бутылочку, и все затаивают дыхание, в нетерпении ожидая, кому же достанется честь украсть поцелуй их прекрасного принца. Донхек как раз проигрывает экстремальный раунд своей винтажной пиксельной игры и чертыхается себе под нос, когда горлышко бутылки останавливается ровно на нем, будто часы бьют роковую полночь в сказке о Золушке. Ему даже хочется от бессилия рассмеяться, но он прекрасно знает, что может быть понят неправильно. Но, с другой стороны, когда ему было не плевать? Сидящий рядом Джемин практически беззвучно присвистывает в повисшей тишине, за что незаметно оказывается награжденным несильным ударом под ребра. Отложив телефон и тихо прокашлявшись, Донхек поднимает взгляд. Сначала он смотрит на Минчжон, у которой в глазах застывает что-то тревожное, но не настолько, чтобы Марка остановить. Затем – и это прямое нарушение правил, – приходится посмотреть на Марка, в аконитовую бездну его глаз, в абсолютную мраморную статичность его лица, и понять, что это – тот самый момент. И Донхек собирается прожить его так, словно он не значит совершенно ничего. Словно это – пустяк, который вот-вот оборвется, и больше о нем никто никогда и не вспомнит. И так оно и будет. Расправив плечи, он немного вытягивается Марку навстречу, и в повисшем молчании они какое-то время просто смотрят друг другу в глаза. В этом поцелуе не будет слепой похоти, Донхек понимает это сразу, – он вообще не уверен, что может испытывать похоть к Марку. Это называется не так. Это называется- – Эй, – чужая горячая ладонь ложится ему на затылок, и через мгновение сухие губы Марка касаются его. Желание. Именно оно вспыхивает у Донхека где-то в солнечном сплетении и как вязкий мед стекает в самый низ живота, по-ребячески позорно, и он ничего не может сделать, хотя они даже не целуются толком. Марк ждет ответа, и Донхек берет себя в руки, хватаясь ладонями за чужие плечи и нарочно кусая маркову нижнюю губу. Однажды они, напившись сидра в донхековой спальне, в шутку обсуждали друг с другом свои самые потаенные сексуальные фантазии. Фетиши, кинки, сдвиги, как угодно. Донхек хорошо запомнил одну-единственную вещь. Марк любил, когда его провоцировали. Вокруг них нарастают восклицания, кто-то (кажется, Джемин) в шутку советует им снять комнату, а Донхек уже не находит в себе сил остановиться, когда углубляет поцелуй, стаскивая джинсовку с чужих плеч и чувствуя, что Марк ему отвечает. Это – абсолютно откровенный, глубокий, почти похабный поцелуй, так не следует целоваться в чьем-либо присутствии, но Донхек успокаивает себя тем, что это Марк, а не он, кто не может остановиться. Они действительно не считают секунды, не знают, сколько времени проводят так, целуясь совершенно беспощадно и самозабвенно, и Донхек уже начинает задыхаться, но поспевает за Марком до последнего, попутно искусывая чужие губы практически в кровь. – Все-все, достаточно, – бормочет из-за марковой спины Ренджун, который тянет его на себя за воротник джинсовки, как котенка за холку, и тем самым заставляет разорвать поцелуй. Прямо сейчас Донхеку хочется лишь одного – неистово врезать Ренджуну. Но он понимает, что уже через какой-то час, когда выльет на себя литр ледяной воды в ванной и придет в чувство, он захочет его только поблагодарить. Он рад тому, что стоит на коленях, иначе непременно пошатнулся бы и упал. Он рад тому, что Минчжон не закатывает истерик и не отвешивает Марку пощечин (хотя после такого поцелуя на ее месте сорвался бы кто угодно), но оставаться в этой компании хотя бы секундой дольше кажется невыносимым, а потому Донхек, кое-как извинившись, поднимается на ноги и стремительно уходит в сторону ванной, до последнего чувствуя спиной чужой проедающий насквозь взгляд. Даже если на кону будет стоять его собственная жизнь, Донхек с уверенностью скажет, что этот взгляд принадлежит Марку. И не ошибется. ; Донхек всегда любил лезть в драки. Это было его собственным методом забвения, лучшим инструментом для хотя бы временного отключения реальности. Мама, когда еще была жива, любила говорить, что Донхек начал размахивать кулаками, стоило ему впервые встать на ноги. Она часто делала из этого шутку, могла подметить, что тягой к решению проблем на кулаках он был весь в отца. В совсем раннем детстве Донхек еще не замечал мимолетной тревоги в ее глазах на самом последнем обрыве этих повседневных и даже теплых слов. И если бы он знал. Если бы он знал и мог защитить маму, пока еще не стало слишком поздно, многое в его жизни случилось бы иначе. Как раз в то время, когда находиться дома, слышать эти крики, ругательства, лязг бьющейся посуды стало невыносимым, Донхек начал периодически сбегать на улицу и шастать по подворотням. Там он находил своих первых друзей и наживал первых врагов. Там он познакомился с Джемином, Ренджуном и, главное, Марком. Марком, который впервые за шкирку оттащил его от драки, хотя Донхек об этом не просил. – Урод, – Донхек сплюнул кровь на асфальт и проехался разбитым в мясо кулаком по чужой челюсти, по бледному лицу прекрасного принца. Но прекрасный принц не дал ему сдачи. – Не нужно тебе с ними драться, – Марк почти умолял, пока за спиной у него кучковались эти громилы на два класса старше, разминали кулаки, хрустели суставами и были готовы в любой момент хорошенько Донхека поколотить. А Донхек хотел избить Марка. Он ненавидел его до тошноты, ненавидел за то, что он влез просто так и заставил всех вокруг усомниться в донхековой отваге. Он не был трусом, хоть и в драке часто глупил, мог подставить сам себя, но всегда оставался на ногах до конца, даже если собственные внутренности казались ему кровавым фаршем. А Марк вырос между ним и злом, как барьер, неприступная стена из света и нежности, и Донхек просто не нашел в себе сил поднять на него руку во второй раз. Однажды он вернулся домой под утро после очередной потасовки и увидел на полу кухни окровавленное тело собственной матери. Не успел. Не спас. Геройствовал не там, где нужно было. С тех самых пор, кроме моментов, когда нужно было появляться в суде и с горечью слез в глазах свидетельствовать против собственного отца, Донхек проводил все свободное время рядом с Марком. Школу он прогуливал, потому что там на него ожидаемо косились все, кому было не лень, а собственный дом казался настоящим эпицентром хаоса и ада. На следующий день после похорон, устроенных с помощью приехавшей первым поездом из Тэджона тетушки, Донхек вынес из дома вещи первой необходимости и на время перебрался к Марку. Он не спрашивал разрешения, да и это не требовалось: родители Марка прекрасно знали о донхековой ситуации, как и все семьи их района, а потому позволили ему остаться на столько, на сколько требовалось. Это были долгие, бессонные ночи. Донхек, если и мог провалиться в бессознательность, то неминуемо просыпался минут через пятнадцать – с диким, истошным криком. От него просыпались также и все в квартире, от него просыпались даже соседи, по диагонали зажигая желтым светом окна многоэтажки, а Марк только молча двигался ближе к Донхеку и крепко его обнимал, целуя во влажную от холодного пота макушку. Донхек сравнительно быстро пережил эти страшные дни именно из-за драк. Драки высасывали из него все соки, не оставляя сил на то, чтобы переживать и вспоминать. Порой он возвращался домой изувеченный практически в решето, падал на кафель в ванной и спал до самого прихода Марка, который, ругаясь и крича, затаскивал его под холодный душ. Позднее, на кухне, Марк силой запихивал в него горячий рамен, не расщедриваясь на поблажки, когда Донхек шипел, потому что приправа попадала в ранку на разбитой губе. Можно сказать, Марк тогда выходил его, как недельного котенка, у которого шансы на выживание были неубедительно мизерными. И сейчас, спустя несколько лет, Донхек стоит в ванной на чужой вечеринке, пристально разглядывая оставшийся с того времени шрам под собственной нижней губой. Прекрасно зная, что никто его не ищет, никому не интересно, как он и где, Донхек просто коротает часы в этой тесной коробке из кафеля, периодически слизывая со своих губ морскую соль чужого поцелуя. То, как они с Марком поцеловались, заставило все его внутренности скрутиться в один сплошной ком. Злости, ненависти, тоски, желания (и это было ненавистнее всего). Страшнее, чем валяться истерзанным хулиганами на какой-то помойке. Страшнее, чем возвращаться домой с могилы своей матери. Страшнее, чем просыпаться ночью от собственного крика, потому что тебе приснилось, как собственный отец забивает тебя насмерть. Марк Ли – страшнее всего, что случалось с Донхеком. – Донхек? – тихий стук в дверь, ледяной неуверенный голос. – Ты здесь? Донхек с горечью усмехается. Лучше бы пришел Ренджун, пахнущий своей петрушкой. Марка он пускает легко и без задней мысли. Тот оказывается один, без куртки, бесшумно прикрывает за собой дверь и тяжело сглатывает, глядя Донхеку прямо в глаза. Что-то подсказывает ему, что на марковых губах еще не до конца остывает тепло их недавнего поцелуя, ведь сам он чувствует в точности то же самое. Жар на коже, как от самых напряженных драк. Нестерпимый зуд свежих ран, только-только начавших заживать. – Я знаю, что ты хочешь сделать, – спокойно говорит Марк и закусывает изнутри щеку, на миг обнажая острые скулы. – Давай покончим с этим. – Давай, – соглашается Донхек, закатывая рукава до локтей. И в следующий момент наносит беспощадный удар прямиком по чужому лицу. Прекрасный принц вновь не отвечает ему, он никогда бы не смог. Марк только мужественно терпит и порой практически бесшумно шипит от боли, пока Донхек изливает всю собственную нежность так, как умеет лучше всего, – через насилие. Потому что иному его не научили. Потому что так кажется правильным. Потому что между ними не может быть ничего, кроме- – Донхек, – Марк внезапно останавливает его, ловко перехватив чужие руки за предплечья и не позволяя нанести очередной удар. Желания. И здесь Донхек начинает практически задыхаться от бессилия, глядя лишь на маркову рассеченную губу, и собирает в себе ничтожные остатки мужества, чтобы только не разреветься. Марк ждет, безмолвно отсчитывает секунды, прежде чем разжать собственную хватку и бесстрастно взглянуть на то, как донхековы руки просто повисают вдоль его тела. Финал, ничья, неудавшийся реванш. – Полегчало? – Марк сглатывает слюну вместе с кровью и выдыхает тяжело. – Мне – нет. И, прежде чем Донхек успевает понять, чужие руки крепко обнимают его за талию и притягивают к себе, а Марк мстит за все полученные удары глубоким отчаянным поцелуем. Донхек пошатывается и едва ли не падает, сначала напрягается, чтобы вырваться, но затем безвольно обмякает, понимая, что Марк все равно его не отпустит. Чужие губы на вкус как металл, как соль и сахар одновременно, и у Донхека огнем горит лицо, будто это именно его здесь еще минутой назад как следует поколотили. Марк толкает его вглубь ванной, Донхек от неожиданности хватается за какую-то стеклянную полку и разом сваливает на пол всевозможные шампуни и гели для душа, наверняка создавая ужасный грохот. Стиральная машина у Джемина в кухне, а потому Донхеку сейчас даже не на что опереться, хотя очень нужно – собственные ноги немеют и практически отказываются слушаться. – Тебе нужно смыть кровь, – Донхек находит это достаточно убедительным предлогом, чтобы на миг разорвать поцелуй и прийти в себя, но Марк не слушает и принимается оставлять отпечатки собственных губ на его виске, а затем – по всей щеке и ниже, почти спускаясь до шеи. Вместе с этим он крепче прижимает Донхека к себе, не давая отстраниться, и если вдруг кто-то способен хоть приблизительно предположить, что у Марка сейчас в голове, Донхек готов заплатить за эту догадку собственной жизнью. – Марк. Чужие губы снова находят его, они целуются в вибрирующем молчании, и Донхек едва ли не падает, упираясь обратной стороной коленок в холодный бортик ванны. Дальше – некуда, но Марк продолжает толкать, не задумываясь о том, что они вдвоем могут просто-напросто упасть в любой момент. – Марк, – зовет Донхек снова, надеясь, что в этот раз его все-таки послушают. Марк в ответ наконец останавливается и тяжело вздыхает, уткнувшись лицом куда-то ему в висок, прежде чем отстраниться. Пока он выкручивает напор воды в раковине и смывает подсохшие пятна крови с лица, Донхек не находит выхода лучше, чем забраться в ванну и сесть, упираясь коленками в холодные чугунные стенки. Все лучше, чем сидеть на полу. Марк выключает воду и ладонью смахивает влагу с лица, а затем еще несколько секунд пристально рассматривает себя в зеркале. – Как думаешь, – тихо подает голос он, – были бы мы сейчас здесь, если бы всего этого тогда не случилось? Донхек закусывает губу и опускает взгляд. – Это – все, о чем ты хочешь меня спросить? – Нет, – немедля отвечает Марк и спустя мгновение спокойно перелезает через бортик ванны, садясь напротив и практически соприкасаясь с Донхеком коленками. – Но на любой другой вопрос ты мне не ответишь. – Я и на этот не отвечу. – Хорошо, – легко сдается Марк. – Где Минчжон? – Уснула внизу. Ей бывает не очень хорошо после алкоголя. Донхек хочет спросить, был бы Марк сейчас с ним, если бы Минчжон не спала, но понимает, что будет звучать, как полнейший эгоистичный мудак, а потому прикусывает язык и отводит взгляд, не зная, куда деть свои дрожащие от напряжение и стыда руки. Откуда взялся стыд – от ударов или от поцелуев – он не может сказать наверняка. Возможно, ему не стоит винить себя ни за что из этого, потому что Марк первым пришел сюда, практически с абсолютной точностью зная, что Донхек не сможет сдержаться. Ни в чем. Но теперь он переводит взгляд на свои стремительно алеющие костяшки, встряхивает кисть и шипит, заранее зная, что наутро синяки будут неистово болеть. У Марка распухнет губа и, вероятно, разойдется рана на брови, которая сейчас кажется не такой уж и серьезной. За все то время, что они с Марком знакомы, они оставили друг на друге много взаимных следов, и еще неясно, у кого эти следы больнее и глубже. Сейчас кажется, что у Марка. Потому что он отчаянно старается избавиться от них, когда тянется ближе к Донхеку и перехватывает его ладони, переплетая их пальцы, совсем как в детстве. Еще момент – и его лицо совсем близко, они снова целуются, и Донхеку кажется, что прямо сейчас Марк возмещает все те упущенные возможности, которые были у него, когда они вдвоем засыпали и просыпались в одной кровати, с еще детским постельным бельем в футбольные мячики. Как это было сладко, как страшно. – Марк, – снова зовет Донхек, но уже в следующее мгновение его несильно толкают в плечи, под лопатками оказывается холодная поверхность ванны; ужасно тесно, даже не повернуть голову. Марк берет его лицо в ладони и целует еще один раз, глубоко и больно, так отчаянно, что у Донхека в самом низу живота все напрягается, будто в готовности вот-вот взорваться роем разноцветных бабочек-однодневок. Несостоявшееся занятие любовью как несостоявшаяся смерть. Может, это и к лучшему, что у них с Марком ничего не было и не может быть, а эта хмельная дымка сойдет на нет уже к утру, промозглому и туманному. Когда Марк первым разрывает поцелуй, Донхек еще какую-то секунду на чистом автоматизме тянется за его губами, но наталкивается на незримую границу, которая вмиг вырастает между ними. Марк высвобождает правую руку, которая до этого была несуразно зажата меж их телами и изредка поглаживала голую донхекову кожу на месте, где задралась рубашка, и тянет Донхеку мизинец. – Давай то, что здесь произошло, здесь и останется. – Обещаю, – Донхек без задней мысли переплетает его со своим. Когда через несколько минут они выныривают обратно в антрацитовую полутьму коридора, захлопывая за собой дверь ванной, Донхек буднично спрашивает у Марка, где он умудрился так беспощадно подраться. ; – Вот, возьми. Белоснежный платок, еще пахнущий смесью печенья, яблочного пирога и рисовых булочек, невесомо приземлился на письменный стол. Донхек схватил его, не думая, и приложил к струйке крови, сорвавшейся из носа на верхнюю губу. – Не пугай меня так больше, – добавил Марк и подошел ближе, одним лишь пальцем приподнимая его лицо за подбородок и как следует всматриваясь в мелкие ссадины и царапины на коже. – Лучше – целовать людей, когда хочешь их ударить, или же не касаться их совсем. Немного помедлив, он вздохнул и протянул Донхеку мизинец правой руки. – Обещаешь? Донхек промолчал.