Клетчатая трава

Не знаю, может быть такое или нет, но, по-моему, я рождена для того, чтобы забывать. Однако сегодня я просыпаюсь с привкусом какого-то воспоминания. У памяти нежный вкус снятого пирсинга, вкус тёплой, не успевшей свернуться крови. Я вспоминаю зелёные стебли, пробивающиеся по краям плитки, и чьё-то лицо в окружении задорных вихров. С первым я худо-бедно разбираюсь: это светлое видение моего любимого места, часть заброшенной взлётно-посадочной полосы на маленьком аэродроме. Когда-то там шли учения, но сегодня поток финансирования превратился в форменное ничто, и поэтому поле не используется. Плиты проиграли схватку со временем, и земля, освободившись от тяжкой ноши, выдохнула и позволила сорнякам снова расти на своей гостеприимной груди. Но дикие травы, памятуя о пестицидах и прополке, осмелились вырасти только в стыках, образовав весёленькое пространство в зелёную клеточку. Там летают бабочки, стрекочут кузнечики, а кое-где даже вырыли норы суслики. Аэродром слегка отодвинулся от своей одичавшей части, поэтому щебет полевых птиц лишь изредка перебивается звуками взлетающих и садящихся частных самолётов. Я мало что помню, и это волшебное место – часть моего скудного мира памяти. Значительную часть этого мира составляют нормы и правила, вколоченные в меня обществом, а всё остальное – то, что можно пересчитать по пальцам: мои личные оазисы среди пустынных руин. Наверное, мой мозг, если только он не имеет шанса последовательно изложить мысли на бумаге, похож на то поле с избирательно взошедшей клетчатой травой и бестолково мелькающими туда-сюда мыслями-сусликами, иногда удостаиваемыми статуса озарения. Я – неизлечимое сочетание факторов. Врачи, исследовавшие состав моей черепной коробки, грешили на наследственность, неправильное течение беременности и сокрушительный психологический фактор. Ничего удивительного при непросыхающей от алкоголя матери, ловящей «белок» со рвением высококвалифицированного живодёра. Как правило, в моменты прихода пресловутого мистического грызуна с пушистым хвостом моя родительница практически сразу же приходит к мысли, что с ней в доме живёт незнакомка, которую нужно выставить на улицу, и как можно скорее. К слову обо мне. Мне около семнадцати, может, чуточку больше, это надо бы посмотреть в паспорте, но он дома, от греха подальше лежит в тумбочке, чтобы я случайно его не потеряла. Государство было хотело отыскать мне достойного опекуна, однако чуть только оный намечался на горизонте, мать неким волшебным образом трезвела до прозрачности горного хрусталя и окунала добродетелей в пучины моего заболевания. Кто будет заниматься со мной столь же тщательно, как она, несомненно, лучшая мать за всю историю Земли, а то и Вселенной? Здесь, на минуточку, требуется не то чтобы ангельское терпение, но твёрдая рука и безупречное умение науськивать почти что взрослую человеческую единицу на очередную правду мира, хлестая кровь своей крови общественной необходимостью как щенка газетой. Кроме того, со мной в комплекте идёт дорогостоящее лечение, которое надо было начинать раньше, до того, как серое вещество между ушами окончательно заявило «Нет уж, ребята, лично я – пас». Догадываетесь, о чём я? Видеть таких бедняжек противно, я что-то вроде покалеченной дворняжки, волочащей задние лапы по прекрасному людскому газону. Раньше, чтобы убрать таких, умные люди приплачивали дворнику, который мог тщательно отработанным движением лопаты закончить никчёмную жизнь никому не нужного существа. Но цивилизация не стоит на месте, и моему личному дворнику платит само государство. В свою очередь, это самый дворник, он же – моя мать, не пропил свою хитрость, а потому приканчивает меня потихоньку. Я – слишком удобный инструмент для хождения в магазин и наведения порядка в доме, и пока я это делаю, лопата будет ко мне милостива. Я просыпаюсь, потирая лоб, которым легонько стукнулась об стекло автобуса, и недоумённо озираюсь по сторонам. Где это я? Что я здесь делаю? Это не дорога к аэродрому, куда я часто езжу после занятий в спецшколе, это… Я разглядываю карту маршрута, и тревога во мне постепенно угасает. Автобус не идёт ни к моей любимой клетчатой траве, ни домой, однако направление кажется мне смутно знакомым. Съездим, поглядим – моему социальному проездному точно без разницы. Пока мои старые кеды пропитываются придорожной пылью, я смотрю по сторонам, поправляя на плече мешковатый рюкзак. Я точно бывала здесь, поскольку ноги сообщают, что знают, куда нам надо идти. Это большой дом вон там, на окраине спального района. Отчего-то приближение к этому месту наполняет моё сердце неявной радостью. И ещё чем-то, что я никак не могу распознать. Я бы дала этому имя, но нужное слово издевательски ускользает от меня. Что ж, я уже у двери, и решение не заставляет себя долго ждать… – Джилли! Привет! – к моему изумлению, меня тут знают и вроде бы даже рады моему визиту, хотя в этом и чувствуется некоторая неловкость. По ту сторону двери – вихрастый русый парень на порядок выше меня. Только вот… – «Джилли»? – довольно нетактично, но всё же переспрашиваю я. – Ага. Ты ведь сама говорила, что не любишь своё имя. И я пообещал тебе, что каждый раз, когда мы с тобой будем видеться, я буду придумывать тебе новое… А, да, прости, забыл. Я Томас. От такого всегда неловко. Даже несмотря на мою поистине эталонную девичью память, я несколько смущаюсь, когда в глазах человека гаснет огонёк, не встретивший с твоей стороны искорку узнавания. – Давно мы встречаемся? – сглотнув, спрашиваю я, когда меня приглашают войти. – Около месяца, – в его жестах заметна какая-то лихорадочная торопливость, – Я приготовил сэндвичи с клубникой и сливочным сыром. Надеюсь, что ты проголодалась. Обычно я ем как удав: помногу за раз, чтобы потом переваривать целый день и ни о чём не беспокоиться. Это стратегия выживания, берущая начало в детстве, ведь далеко не каждый пьяница сгорает от желания дежурить у плиты по три раза на дню. Однако сэндвичи оказываются настолько нежными и воздушными, что у меня пропадает всякое желание соблюдать свой рептилий режим. Мы едим за низким японским столиком, сидя на подушках, затейливо расшитых блестящими растительными узорами. Вообще весь дом, на мой взгляд, тянет на недурственный музей. Вот, например, впереди меня стоит старинное зеркало с резной рамой, так что мне невольно выпадает честь разглядеть себя. Высветленные перекисью водорода блондинистые пряди, комковатая тушь на ресницах, губы а-ля натюрель (они же реально натюрель) и серые, как мокрый асфальт, глаза. Я сегодня немного бледновата, но пыльная одежда смягчает контраст. Судя по всему, мне и правда 17. – Слушай, – окликаю я силящегося прожевать гигантский кус парня, – А у нас с тобой всё… Ну зашибись как серьёзно? Он внезапно краснеет: – А… Нет, мы только… Кхм, встречаемся. Дополнение к портрету: неудачница и плюс ко всему до сих пор девственница. Вот же чёрт… Хотя зачем я вообще спрашивала, наверное, такое событие я бы точно запомнила. Я снова внимательно разглядываю Томаса, радуясь, что принадлежу к категории людей, которым разрешено пялиться в силу особенностей развития. Бойфренд что надо, очень симпатичный. Да и живёт в таком доме… Как это я умудрилась с ним познакомиться? – Знаешь, – он отставляет в сторону стакан с домашним лимонадом и скребёт затылок, – У меня есть для тебя подарок. Я вздрагиваю и растерянно моргаю. Я к такому не привыкла. – Правда? – только и могу уточнить я. – А то, – он встаёт с подушек и подаёт мне руку, – Идём, я покажу. Когда-то давно мать, чтобы запугать меня на всякий случай, рассказывала, что выпускниц детских домов на выходе во взрослую жизнь поджидают сутенёры и наркодилеры. Правда, мне казалось, что, пожалуй, для моего успешного водворения на их ручки негодяям придётся ещё и заплатить дополнительно, однако чуть позже поняла, что явно заблуждалась. Ведь если меня накрепко чему-то научить – я буду делать, делать и делать, свободная и от плохих, и от хороших воспоминаний. Однако сейчас я была практически полностью уверена в том, что Томас был порядочным человеком, а не почётным членом сицилийской мафии. Меня ожидают… кроссовки. Яркие, цвета спелой малины, кроссовки, которые говорят, нет, орут о том, что они невероятно дорогие. – Я… я не могу это принять, Томас, милый, ты что, – от шока даже вспоминаю нужные отговорки я, даже слегка пятясь. – Я настаиваю, мы ведь встречаемся уже месяц, – он улыбается, но как-то взволнованно, будто я чисто теоретически могу сдетонировать прямо тут, словно бракованная граната, – Это не годовщина, но всё равно… Поэтому прошу тебя примерить и сказать, угадал ли я с размером. Примерить. Вот этих двух наследных принцев из рода спортивной обуви… Не помню, чтобы мне хоть когда-то был так неловко. Только что снятые кеды напоминают двух престарелых оборотней, страдающих столбняком, хорошо хоть под ними не оказалось носков, хотя до меня, лихорадочно заныривающей в гелево-тканевое озеро ортопедической стельки, всё равно доносится сырный запах пота. По-хорошему, всю меня надлежит выстирать с хлоркой для этой невероятной вещи, и то сомневаюсь, что это поможет. Надела. Сказать, что они мне нравятся, значит, вообще ничего не сказать. – Том, спасибо, они просто… невероятные, – я привстаю на цыпочки, неловко целуя его в щёку. Парень вздрагивает. – Я раньше тебя не целовала? – неловко спохватываюсь я. – Да… нет, не… Полный порядок, не волнуйся, – он приобнимает меня за плечи, жест очень осторожный. Отрывает нас друг от друга звяканье ключей. – А. Марк, – констатирует Томас, когда звук шагов приносит к нам незнакомого мне человека с короткими каштановыми волосами и торсом боксёра, будящим во мне природную опасливость, – Это Марк, мой старший брат. – Привет, – как положено, реагирую я, догадываясь, что нас знакомили уже не раз и не два. – Подарил, значит? – не отвечая на моё приветствие, человек, названный Марком, кивает на два сокровища малинового цвета. – Да, сегодня месяц, как… – Как она пришла? Ну-ну. Веселитесь. – Я сделала что-то не так? – задавая этот вопрос, я словно режу себя изнутри, зная, что могу забыть как хорошее, так и плохое, и даже то, что причинила кому-то боль. Обычно со мной не сближаются до той степени, где бы я могла ляпнуть что-то оскорбительное, но здесь, похоже, другая ситуация, – И что значит «пришла»? Я сама сюда заявилась? – В общем и целом, да, – отвечает мне Томас, нервозно почёсывая шею. – И… как это было? – я отчего-то ёжусь. – Долгая история. Замёрзла? Идём, я растоплю камин. В иной день подобная идея показалась бы мне нелепой, всё же на дворе никак не зима, но мне действительно холодно и как-то клонит в сон. Меня отводят в огромную комнату, обитую какой-то дорогущей древесиной, напоминающей мне шкуру дикой кошки. – Суккупира, – не уточняя, расшифровывает мой взгляд Томас. – Я уже спрашивала, да? – Ничего, мне несложно повторить. Садись, скоро разгорится. Это электрокамин, так что поглядеть на сценку в духе Диккенса мне не светит. Жаль. Не знаю, почему, но вид моего парня, подбрасывающего поленья в камин, меня бы порадовал. Что-то не так с моим романтическим функционалом, но им тяжело разжиться с такими волшебными мозгами. Наконец-то тепло. Я вытягиваю руки, и, оглядываясь, замечаю, что это трофейная комната. На стенах висят головы разных животных, а на полу вроде бы должна лежать шкура, но… Я замечаю границу цвета на древесине. Во всяком случае, ковёр тут точно лежал. Паркетная доска побледнела ближе к окну, но осталась яркой там, где сейчас сижу я. – Вот подушка и плед, – устраивает меня со всеми удобствами Томас, садясь рядом. – Здесь… вроде шкура была, – произношу я, подавляя желание зевнуть. Нехорошо выходит, вдруг он подумает, что мне скучно? Нет, только не это! Мы знакомы целый месяц, и он целый месяц терпит девушку, которой надо повторять по сто раз на дню одно и то же, так что он просто ангел, и я не хочу его терять. К тому же, Томас очень красивый. Только почему он снова занервничал, когда я спросила про шкуру? – Да, шкура была. Белый медведь. – Ого, – я пытаюсь представить масштабы этого зверя и роскошь длинного меха, –Наверное, большущая… С ней что-то случилось? – Испачкалась, никак не отстирать, – парень приобнимает меня за плечи, и я благодарю, явно уже отработанным жестом (да-да, иногда тело помнит больше) кладу голову ему на плечо. – Такой… тёплый, – вяло бормочу я, понимая, что не могу ничего с собой поделать, – Прости, я… – Не за что извиняться. Подремли, я буду рядом, – его нос бережно зарывается в мой висок, в пыльные, сожжённые перекисью водорода пряди, – Я буду рядом, обещаю. Его голос доносится до меня будто через вату, такой печальный. Сейчас передохну и спрошу, что случилось… Будит меня сигнал клаксона: – Эй, мисс? Конечная. – М-м… сколько времени? – я едва нахожу в себе силы отлипнуть от окна, потирая взъерошившуюся голову. – Восемь сорок четыре. – Вечера? Вместо ответа водитель с улыбкой кивает на окно, за которым без особого энтузиазма уже начинают проклёвываться звёзды: – Угадайте. Выхожу я в громовом молчании. Наверное, он думает, что я тусила сутки напролёт и теперь не знаю, где я и что со мной. Как обычно, прав он только во второй части. Впрочем, я около дома, и у меня потеря памяти. Нет, всё же мой извозчик не угадал ни одного пункта повестки дня. Но Томас… Я помню Томаса и то, как задремала. И на мне кроссовки. Вот они. Но что я делала до вечера? Что сказать, если мать очнётся и решит устроить мне допрос с пристрастием? Хотя погодите. Я улыбаюсь против своей воли. «Была у парня» – отличный ответ! Вот она удивится! Если повезёт, даже протрезвеет и выронит бутылку: её увечное чадо – и не одно! С парнем, так-то!! Увы, моего боевого настроения надолго не хватает. – Ты что тут делаешь?! – этим визгом впору резать обои, а не только мои барабанные перепонки. – Я тут живу, – говорю я тоном, годным для успокоения дикой горной гориллы, и уже жду вопрос «А ты кто такая?», но внезапно сценарий меняется: – Ты же умерла! Чего снова припёрлась?! Хватит уже меня мучить! Что-то новенькое. Я-то полагала, что меня уже нечем удивить. – Я жива, мам, – спокойно парирую я, снимая обувь и вычисляя максимально удобный маршрут к холодильнику. – Врёшь, подлая, – женщина, за 9 месяцев вытащившая меня из небытия в этот увлекательный и противоречивый мир, ковыляет за мной точь-в-точь как злая ведьма из сказки про Белоснежку, – Врёшь! Ты это нарочно, умерла, а теперь таскаешься сюда, чтобы… Пока она складывает слова во что-то годное, я откупориваю вожделенную дверцу. Яблоко. Что ж, хороший улов, сойдёт. Конечно, хлопок холодильной камеры становится сигналом к новому старту, кто бы сомневался: – …чтобы я жалела! Но мне, – мать бьёт себя во что-то, раньше бывшее красивой грудью, а теперь обёрнутое в грязную ночную рубашку с вырванными с мясом двумя пуговками, – Мне жалеть не о чем! Я дала тебе всё, всё! Слышишь, ты?! И нечего сюда шастать больше! Я беру курс на чердак, зная, что пару-тройку ступеней спустя смогу абсолютно спокойно глядеть на проявления алкоголизма, если мне того захочется. Интересно, пауза была всего-ничего, думаю я, выкусывая сочную мякоть сорта гренни смит. Или уже отрепетировала новый сценарий встречи, когда меня не было? С ума сойти, если так. Я была незнакомкой аж два года, а теперь я кто? Какая-то разновидность зомби? Нет, не хочу об этом. Томас – вот кого надо держать в мыслях вечером. Нынуть головой под одеяло – и думать о нём, его глазах и его голосе. Надо было взять кроссовки, чтобы полюбоваться напоследок, но спуститься вниз ещё раз я не рискну. Чёрт возьми, кроссовки! Во мне вертится сигнал тревоги. Я точно хорошо их спрятала? Вроде, пока мать не видела, сунула в глубины шкафа, прикрыв невесть откуда там взявшимся бумажным пакетом. Пусть закладывает в ломбарде что угодно, хоть этот дом, хоть меня со всеми органами, пригодными для пересадки, но не этот подарок! Некоторое время я борюсь с желанием проверить, не нашла ли моя родительница залог целой бутылки виски, но в доме тихо. Спит вроде. Я нашариваю на полке ручку, рисуя на основании большого пальца стилизованный шкаф и совочек. Врачи то запрещает мне это делать (надо тренировать память), то наоборот, разрешают, но сейчас мне очень надо, даже если нельзя. Полюбовавшись итогами своей работы, я выключаю ночник. Простыни странные на ощупь, задубелые какие-то. Завтра посмотрю. Сейчас же я ныряю лицом в подушку, думая о невесть откуда взявшемся в моей жизни парне. Моём парне. Звучит превосходно, думаю, он хороший, только слегка дерганный и грустный. Не из-за меня, надеюсь. Как я уже поняла, у таких, как я, мозг, понимающий, что с ним что-то не так, ночью работает очень интенсивно, промывая извилины и заставляя нейроны худо-бедно образовывать новые связи. Иногда мне снятся кошмары, и одно время, ещё будучи маленькой, я сидела на успокоительных. Сейчас я – просто сторонний наблюдатель при своих грёзах. Какая мешанина образов. Аэродром с его клетчатой травой, автобус, прогулка. Томас и его брат, почему-то очень встревоженные, и я вижу их будто снизу. Их дом, камин, холод и тепло. И шкура, которая вроде как в химчистке, и я, закутанная в белый мех, на моих глазах становящийся багровым. Из сонма событий меня вырывает мелодичная, но от этого не менее ненавистная трель будильника. Знаю, что сейчас каникулы, но у моего тела должен быть какой-никакой, но режим. Я выкатываюсь из-под одеяла своим фирменным способом, на который давно пора оформить патент: помогает ускользнуть из дома как можно раньше, не заморачиваясь на заправку. Одеваться и есть я тоже буду в стиле марш-бросков, а потом отправлюсь в любимейшее из своих мест, где трава растёт клеточками. На руке остался рисунок. Схема расположения кроссовок. Как обычно, если нарисовала, то каким-то чудом не забыла. А что вчера вечером я хотела посмотреть?.. А вот фиг его теперь знает. Я вздыхаю, думая о том, что если бы за красочные вздохи давали деньги, я бы уже была миллионером. Ладно, ни к чему размусоливать. Молоко в холодильнике явно уже готовилось сообщить об окончании срока годности, но я не дала ему шанс высказаться, закидав в себя вместе с двумя гостями так и не растворившихся хлопьев. Как итог, нёбо расцарапано от усердия, но я сделаю всё, чтобы исчезнуть с горизонта раньше, чем проснётся мой незабвенный опекун, сейчас исторгающий из себя алкогольные пары такой концентрации, что хватило бы дать наркоз скаковому жеребцу. Неудивительно, что она вчера заявила что-то о моей смерти. Глядишь, завтра я стану чем-то еще более экзотическим, скажем, духом прошлого Рождества. Кроссовки на месте, слава небесам. Я выскальзываю за дверь, прижимая их к груди, словно младенцев. Мои сокровища. Копаюсь в рюкзаке и нахожу припрятанную мелочь. Хватит на перекус. Или съездить к Томасу? Да, знаю, это эгоистично, но он всё же мой парень, а я не смогу долго быть его и вообще чей-либо ещё девушкой, если я не буду есть. В моё сознание протискивается сон. Интересно, из чего я сложила такой занятный сценарий? Укутанная в шкуру белого медведя – да во мне погибает романтичная натура! А то, что шкура стала багровой, так это, верно, расплескалось какое-то вино, как пить дать, дорогущее! Вот так, думая о пустяках в стиле Карла Юнга, я нырнула в очередную Марианскую впадину моей памяти, чтобы очнуться уже по дороге к Томасу. Ничего страшного, что я езжу к нему так часто? «Всё идеально» – докладывает мой желудок, уже забывший о завтраке. Что ж, в таком случае, это не назойливость, а необходимость. Получив таким образом благословение одного из главных диктаторов моей жизни, я выхожу на нужной мне остановке, сверяясь с карманным зеркальцем. Прихожу к выводу, что выгляжу круче не бывает только от земли до щиколоток (там кроссовки), и, оставшись гордой троечницей по части общей презентабельности, чешу себе до уже знакомого дома. – Привет, Кристал! – Томас и правда намерен поддерживать нашу игру в имена, и выдумывает новое как ни в чём ни бывало. – Привет, – смущённо машу ему ладонью я. – Заходи, ты, наверное, голодная? Я готовлю паэлью, ещё пять минуточек. – Ты… Ждал меня? – уточняю я. – Конечно, ты ведь приходишь каждый день в одно и то же время. Совесть атакует меня как чемпион по регби, прямо-таки погодя сминая не готовые к нападению кости: – Каждый день?! И каждый день… обедаю за твой счёт? – Да брось, – доносится с кухни его голос, – Мне совсем не сложно, обожаю кулинарить. – Большое спасибо, – мне так неловко, что я захожу в дом почти что на цыпочках. – К тому же, мне приятно смотреть, как ты впервые пробуешь что-то новое, – парень подкидывает на сковороде какие-то огромные креветки с клешнями, – Как прошёл день? Этот вопрос несколько выбивает меня их колеи, потому что я не знаю, о каких обстоятельствах моей жизни Том в курсе. – Ездила на аэродром, наблюдала за сусликами. – Мать тебя не обижала сегодня? А, он знает. Облегчение-то такое. – Нет, я ушла раньше, чем она проснулась. Но вчера встретила как положено, в угаре. Даже придумала новый сценарий, представляешь? – Расскажи, – просит Томас, не оборачиваясь, и я чувствую его улыбку. Не насмешливую, а, скорее, сочувствующую. – Да вбила себе в голову теперь, что я мертва и являюсь ей как ангел-мученик, чтобы воззвать к совести. Как тебе? – О-о… – парень замирает с поднятой лопаточкой, на которой застряли квадратики жареного лука, – Сурово. – Да забей. Я тут хотела поблагодарить тебя за твой подарок, – удавив в себе желание сбежать и спрятаться, я подхожу ближе, привстаю на цыпочки и робко целую парня в губы. Вроде можно, вроде он не возражает, и вроде сегодня ночью спать я не буду. – Надо же. Очаровательно, братец. Мы поворачиваем головы одновременно, как кутята, внезапно оторванные от тёплого живота. Марк стоит, опершись о дверной косяк, в руке – початая бутылка чего-то вроде джина: – Что, я помешал? Привет… кто ты сегодня, о, загадочная незнакомка? Алекса, Холли, Тара… Я только эти запомнил. – Кристал, – Томас выключает плиту и загораживает меня плечом, – уйди, Марк. Ты пьян. Я же тебя просил больше не… – Как в тот раз? Давай, намекай посмелее, братец! – в выражении лица Марка появляется что-то медвежье. – Ни на что я не намекаю. Пожалуйста, уйди. – А ты всё ей рассказал перед тем, как миловаться? И долго ты ещё собираешься молчать? Или мне самому это сделать? – Не вздумай! – шипит Томас, – Уходи, не то клянусь чем хочешь, я разобью эту треклятую бутылку тебе об голову!! – Томас, хватит, – я, решив что-то предпринять, хватаю парня за локоть, – Успокойся, прошу. Марк, поедите с нами? Не нужно драться, пожалуйста! Бугай переводит взгляд на меня и усмехается: – Вот уж нет, благодарю. Ешьте сами. Он же тебя старается, не для меня… я пошёл. Когда Его Высочество злобный гений исчезает из поля зрения, я отпускаю руку Томаса и иду за тарелками. Ставлю их на стол. Достаю приборы. И сажусь. Молча. Кажется, мой парень всё ещё ждёт, что я начну расспрашивать его об этой нелепой и явно несообразной ситуации вспышке ярости, но я просто ем. Очень вкусно, особенно эти огромные креветки или как их там. Без шуток: у меня за плечами годы профессионального игнорирования собственных провалов в памяти. Шепотки за спиной, шуточки уже давно ничего не значат для моего мозга, который в случае опасности может перейти в режим «Есть-спать-повторить». Но сейчас мне кажется, что дело серьёзное. – Мне вчера… странный сон снился, – чуть помолчав, начинаю я. Томас, так и не притронувшийся к содержимому тарелки, сидит с опущенной головой. – Поешь, – мягко предлагаю я, – Всё приготовилось просто отлично. – Что за сон? – его голос кажется выцветшим, совсем как мои пряди, повстречавшиеся с перекисью водорода. – Что-то о вас с братом. Вы смотрели на меня. На аэродроме. Сверху вниз. Потом я видела этот дом, камин и шкуру, в которую меня кутали. И холод. И тепло. И багровый мех… – я отвожу взгляд, силясь собрать всё воедино. Не выходит, – Томас, скажи… Случилось что-то плохое, да? Он сверяется с часами: – Тебя не морозит? – Нет, а что? – Скоро начнётся, – он встаёт, протягивая мне руку, – Марк прав. Идём, сядем у камина. Я всё тебе расскажу. Я могла бы сказать, что боюсь, но на самом деле в моей голове идеально пусто. Наверное, из-за того, что события происходят слишком быстро. Так что я иду с ним зал, пока мой взгляд скользит по головам животных на стенах. Сажусь туда же, где была вчера, Томас – на своё место. Только сейчас понимаю, что мы приучили свои тела принимать ровно те же позы, что и тогда, месяц назад. Но почему?.. – В тот день, – голос юноши кажется придавленным, идущим откуда-то из очень далёких земель, – Марк напился и решил… научить меня «рулить», как он выразился. Я открещивался, как мог, но он просто сгрёб меня за шиворот, напоминая, кто в доме старший, пока родители в отъезде. Я смог упросить его не выруливать на главную дорогу, и единственное, что пришло мне в голову – заброшенная взлётно-посадочная полоса аэродрома. После Марк сказал, что я езжу со скоростью старой карги, и сам вдавил педаль нашей «Теслы» в пол. Ни он, ни я не предполагали, что на этом пустыре кто-то есть. Там была ты. Наблюдала за сусликами. Успела лишь приподняться, и… Мы тебя сбили. Нейроны в моём мозгу начинают выть от непосильной работы. – Кажется, я… вспоминаю, – нерешительно говорю я, потирая висок указательным и средним пальцами. Больно не было, от шока, скорее всего, но я ободралась о каменную крошку на обочине. Переломы, кровь, и я, недоумевающая, словно собака с начисто содранной кожей на китайском рынке деликатесов. Они остановились, склонились надо мной, и именно тогда я впервые увидела лицо Томаса. Испуганное, взволнованное, искажённое от чувства вины, которое только готовилось навалиться по-настоящему, но при этом полное желания помочь. Вся моя жизнь сконцентрировалась на тех минутах, пока мы гнали обратно на их бесшумной машине. Марк струсил и отвёз нас домой, но братья были бессильны. Томас занялся мной, пытался перевязать раны и всё кричал, чтобы старший позвонил в «Скорую», но тот не собирался звонить. И мы оба знали, что не будет никаких медиков. – Ты говорил… смотреть на тебя, когда ты пытался остановить кровотечение, – собственный голос кажется мне незнакомым, будто я в жизни не пользовалась гортанью. Кончики пальцев начинают холодеть, – Просил смотреть тебе в глаза, а не на кровавые тряпки. Ты положил меня на ту шкуру, у камина, и белый мех пропитывался мной. Мне… не было больно, правда. Всё происходило быстро, но я что-то успела… Да, я что-то успела тебе сказать. Кроме того, что холодно… Томас? Он начинает плакать. Слёзы крупные, нереальные, объёмные, словно стеклянные шарики для оформления ваз: – Сказала… Да, сказала, когда я тебя укутал, понимая, что всё кончено, что не будет «Скорой», что не могу бросить тебя, и бесполезно, не успеют, не дотащу… Сказала… Сказала, что я… красивый. И улыбнулась. – А в следующую секунду, – мне становится зябко, и я сама включаю камин, отрываясь от дрожащей прозрачной каплищи на его подбородке, – Меня не стало. Я умерла, склонив голову тебе на плечо. Ровно то время, когда я прихожу – это начало событий, ведь так? Вы отвезли меня домой, когда всё… было кончено? – Отвезли. Ночью. В твоей сумочке был листок с адресом и ключи. Марк взвалил тебя на плечо и тихо положил тебя на твою кровать, прикрыв одеялом. Мои воспоминания меняют ракурс. Мать нашла меня, но решила, что ей почудилось, что я просто сплю. Просто крепко сплю. А на следующий день я впервые пришла в гости. Целая и невредимая. Усталость. Опять накатывает, но я стряхиваю её, словно воду. – Что происходит, когда я засыпаю? Здесь, на твоём плече? – во мне нет изумления или злости, есть только банальный интерес ребёнка, тычущего палочкой дохлую медузу на берегу моря. – Спишь, потом просыпаешься и уходишь сама, не прощаясь. – Почему… ты ничего не рассказал мне раньше? Потому что я могла… Не знаю… – даже сама идея кажется мне абсурдной, и я кривовато усмехаюсь, – Подать на вас в суд? – Ты жива. Сейчас. У тебя есть пульс, нет ни царапины. Я пытался понять, как это произошло, думал на шкуру медведя. Нанук у эскимосов – символ жизнестойкости. – Или это тот единственный раз, когда забыл не мой мозг, а моё тело, – я протяжно зеваю, занося в эту драму немного бытового уюта, – Так почему не рассказал? – Потому что привязался! – он хлопает ладонью по затейливому узору половиц, – Я думал, что, возможно, ты не знаешь покоя из-за нашего с Марком преступления, вот и приходишь! Но тебе было нужно не это. Тебе был нужен я и моя компания. Ты не помнила того, что случилось, как я ни пытался расспрашивать. И однажды, по прошествии недели, кажется, я понял, что если ты дождёшься правды, то больше не придёшь! Или исчезнешь, или умрёшь, или просто не простишь меня! А я не хочу тебя терять, понимаешь?! Я смотрю на свою руку в свете электрокамина. Намёк на перелом и порванные артерии небрежно просвечивают, словно татуировка, сделанная белыми чернилами. Выписан каждый осколочек, вгрызшийся в мышцы. Наверное, кто-то мог бы счесть это даже красивым. Я поворачиваюсь к Томасу и улыбаюсь: – Судя по всему, мне плевать на законы этой реальности, раз я смогла обойти их, чтобы остаться с тобой. Белые медведи ещё и чертовски упрямы, как мне кажется… Сейчас я засну и проснусь уже по дороге домой. Там лягу в кровать, а утром… что-то случится. А сейчас… Укутай меня в ту шкуру и посиди со мной. Я прошу. Он, всхлипывая, встаёт и вскоре возвращается с огромным тюком белого меха, покрытого бурыми пятнами крови. Накидывает это на меня. Какие здоровенные лапищи, не зря символ стойкости. – Томас, – шепчу я напоследок, – Если не увидимся, знай, что в случившемся нет твоей вины, а твой братец – козёл каких поискать. Не обижайся. И знай, что несмотря на пробелы в памяти, это был лучший месяц в моей жизни. Если бы я выбирала – кинулась бы к вам под колёса повторно, лишь бы быть с тобой и сидеть вот тут, у камина, – никогда прежде я не рождала столь огромные монологи. Непривычно. – Тебе, – его голос дрожит, – Не холодно? – Не холодно, милый, – я кладу голову ему на плечо, сощуриваясь хоть и устало, но всё же радостно, – Ведь я – белый медведь.