Secret

Дверь громким звуком отрезает маленькую комнату от коридоров и множества других людей, как и всегда в такие моменты занятых кучей дел. Но в этом нет совершенно ничего интересного для Тэхена, чей интерес уже давно сконцентрирован только на Гуке, что ни капли не странно даже. А Чонгуку вообще не интересно ничего, кроме губ, которые с жадностью сминают его пересохшие уста, не давая отдышаться от недавнего выступления даже на секунду хотя бы. Его вообще ничего не волнует в этот момент, кроме, разве что того, что это вдруг Тэхену ударило в голову, чтобы так внезапно привести его сюда и не постесняться защелкнуть замок двери гримерки перед тем, как к стене прямо рядом с этой дверью прижать его, всем телом наваливаясь и к стене этой холодной придавливая с силой и страстью только Тэхену присущей… и целовать не прекращая… целовать… целовать мокро, глубоко, ни капли не скромно. Целовать восхитительно, черт побери, развязно и так пробирающе… так целует только Тэхен. Только Чонгука и никого кроме него… Парень не сдерживает тихих вздохов, топит их в губах напротив, в танце двух обезумевших языков, и сходит с ума все больше с каждым мгновением, ведь не только губы Тэхена к нему прикасаются… еще ведь есть его руки… большие ладони с изящными длинными пальцами, которые не стесняются сегодня даже больше обычного, смело и дерзко оглаживают юное тело через темную ткань сценического костюма и те места, где она должна была бы быть, но где ее нет и в помине. Черт… Чонгук еле дышит, а Тэхен ему не помогает справиться с внезапно-возникшей дыхательной недостаточностью, даже если щедро позволяет дышать рвано ртом, освободив его губы от сладостной пытки своими собственными. Ведь они теперь целуют смуглую шею Чона и им это безумно нравится… — Прекрати, я даже в душе не был, — упираясь светло-серым затылком в стену за своей спиной и блаженно улыбаясь с прикрытыми от удовольствия глазами, произносит Гук, удивляясь каждому новому поцелую все больше. А Тэхен губами все ниже по смуглой, блестящей от пота коже, от основания черепа и до ключиц, не скрытых глубоким вырезом чересчур откровенного наряда. И он этими губами, целующими страстно, пошло, минует стальные цепи, спускающиеся со слишком привлекательной, а сейчас особенно, шеи, и обхватывающие чонгуковы бедра очередным кольцом своих объятий, смакует солоноватый привкус блестящей кожи, и ему это, черт побери, так нравится… Блять… — Мне плевать, — небрежно бросает брюнет, не намереваясь отстраняться и отпускать свою прекрасную жертву из лап завладевшего им возбуждения. Кому нужен этот чертов душ? Как о нем сейчас вообще можно было в такой момент подумать, Тэхен не знает, а Гук не подумать не мог. Потому что он весь мокрый, потный, липкий… грязный. Не только кожа его блестит, это выглядит, как он уже понял по сошедшему с ума Киму привлекательно, но и волосы слиплись прядями влажными, а еще… ему и так слишком жарко, без поцелуев этих, без возбужденного голоса Тэ. Чонгук так и не отдышался, а теперь даже не знает, будет ли у него такая возможность в ближайшее время. Остыть… отдышаться… Не сегодня. Не с Тэхеном. — Перестань, я грязный, — протестует младший, но не может не радоваться, что поцелуи не прекращаются, и что пальцы, такие прекрасные пальцы проникают под совершенно неприличный топ и прикасаются к напрягшемуся вмиг животу. Чонгуку так тяжко, а он не может перестать улыбаться восхищенно, снова и снова чувствуя страсть, что захлестнула Тэхена. — Продолжим после душа…? Какая отличая идея… — Продолжим сейчас, — оторвавшись от солоноватой кожи только для того, чтобы встретиться с глазами светловолосого взглядом, шепчет ему прямо в губы Ким. Он не моргает и Гуку не позволяет моргнуть, заставляя в ответ смотреть заворожено, и приближается сильнее к лицу взмыленного красавца, крайне медленно произнося слова, которые на распахнутых устах Чона играют теплым дыханием. — Продолжим сейчас, потом в душе и после душа… только в такой последовательности. Гук сглатывает медленно, старается сосредоточиться хоть на чем-то кроме этого блядского взгляда, взгляда властителя, которым Тэхен прямо сейчас на него смотрит, но, блять, не получается. А ко всему прочему Ким развратные вещи своим зыком вытворяет, к сожалению, касаясь им не губ Чонгука… но все впереди, Гук знает точно. Знает, что получит сполна от этого демона похоти. Получит сегодня, завтра, получит еще примерно тысячу тысяч раз или даже больше за нескончаемую вечность, которую намерен провести в его объятиях. Продолжим сейчас… потом в душе… потом после душа… Только. В такой. Последовательности. — Блять. Чон сам не знает, как это происходит, но он срывается и вот уже притягивает парня к себе и целует неистово, греет его самолюбие, на которое сейчас плевать. На все плевать кроме Чонгука… в прочем, как и всегда. И хотя губы Гука прекрасны до бесконечности, Тэхену их мало катастрофически. Хочется больше, хочется снова и снова целовать так развратно блестящую шею, грудь Чона раскрытую для чужого взгляда сегодня больше обычного и сведшую с ума далеко не одного только Ким Тэхена… Но не об этом сейчас, сейчас только о Гуке, только о том, как он восхитителен. И еще немного о том, как сильно желанен кареглазым брюнетом прямо в этот момент. — Это столь долгожданный концерт тебя так возбудил? — хихикает Чон, не стараясь скрыть даже, что моментом тэхеновой слабости упивается. — Это твой блядский костюм меня так возбудил, — прямо в кожу и руки по телу опять и опять… и совсем не до разговоров, но Чонгук не согласен с этим, ухмыляясь шире, довольнее. — Правда? Мне стоит сказать стилистам спасибо? Из-за них вечно осторожному Ким Тэхену сорвало крышу. Так смешно, — в мыслях Тэ саркастичным тоном, а на деле ни капли не весело. А еще очень тесно, до безумия тесно в штанах и не становится легче со временем, только сильнее горит там, внизу живота, и плывет все перед глазами. — Если ты хочешь поговорить об этом, ты выбрал неподходящее время, — шипит Ким, недовольным взглядом всматриваясь в глаза бесстыжие и полные веселья. — Ты хоть представляешь, сколько людей видели тебя таким? Ты хоть знаешь, сколько их там сейчас молятся на тебя, занимаясь самоудовлетворением? Блядство. Сейчас у Тэхена и правда поедет крыша… Гук не упускает из виду напряжение, завладевшее красивыми чертами любимого лица, замечает даже блеск гнева в самых красивых глазах на свете, а еще как к неконтролируемому желанию примешивается всепоглощающее пламя ревности. От этого уголок губ нахального младшего лениво вверх тянется, обнажая зубы в ассиметричной, крайне самодовольной улыбке, и он, задавая вопрос, ответ на который знает, не удосуживается к тону голоса примешать хотя бы толику интереса. — Ревнуешь? — Чертовы извращенцы… — а когда-то идея онлайн-концерта ему так понравилась. Когда-то он считал ее замечательной. Еще несколько часов назад она была превосходна, но сейчас все совсем по-другому. Ведь пару часов назад миллионы людей не смотрели в экран неотрывно, пялясь на полуобнаженного и до бесстыдства сексуального Чон Чонгука. — Блядство. Я совсем не благодарен твоим стилистам. Если бы я не был так возбужден, я бы разнес здесь все к чертовой матери от бешенства. — Так ты тоже, получается, извращенец? — как же с его стороны нечестно продолжать издеваться, но кого волнуют правила игры, которую они выдумывают сами, уже находясь в процессе? — Разве я это когда-то скрывал? — Ревновать глупо с твоей стороны. Ты ведь на меня не молишься, занимаясь самоудовлетворением, — что правда, то правда. Ведь все те люди, из-за которых Тэхен разгневан и полон ревности, они где-то там, далеко очень и даже не существуют в сознании Гука. А Тэ здесь. Он всего в миллиметре, дышит с ним одним воздухом, завораживает взгляд и касается тонкими пальцами так чувственно, что Чон еле держится, чтобы не сорвать с него одежду прямо сейчас. Для Тэхена Чонгук не мечта, он реальность, которую можно вот так нагло со сцены и сразу в гримерку, чтобы поцелуями украсить взмыленное тело и обещать довести до экстаза сейчас, потом в душе и после… блять. Мысли Чонгука непонятным стечением неправильно работающих механизмов стремятся к образу, возникшему в голове очень спонтанно. Там Тэхен на него молится… там Тэхен по нему сходит с ума, но не касается… он себя касается и это так жарко смотрится, что Гук почти что теряет с лица улыбку, протягивая задумчиво с этим взглядом заговорщицким, в котором явно читается такое привычное для него «Хочу».  — А мне бы очень хотелось на это посмотреть… — шепчет он и придвигается ближе, задевая губами губы. Гук смотрит выжидающе, хочет получить обещание, а Тэхен молчит, только сильнее напрягаясь, и вынуждает нахала вновь усмехнуться. — Сделаешь это для меня? Да он все, что угодно, для Чонгука сделает. Мир уложит к его ногам и ни о чем не пожалеет. — Тебе смешно? — прищурился темноволосый, вынуждая Чона расплыться в улыбке широкой до неприличия. — Разве что самую малость… Ким выдержал ребяческий взгляд с достоинством, прежде чем отступить совсем немного, создавая пространство для того, чтобы иметь возможность Чонгука перекрутить вокруг его оси и прижать лицом к стене. И вот он с силой вжимается в тело Чона, а тот жалобно стонет, ощутив на себе всю мощь и сложность ситуации, сложившейся в чужих штанах. — Ох, блять, так сильно? Он, конечно, понял, что Тэ его страстно желает, но чтобы настолько, даже подумать не мог и теперь, если честно, сожалеет о том, что столько времени потратил на болтовню. Кажется, он и сам теперь возбужден только каплей меньше. — Все еще смешно? — интересуется Ким прямо в ухо, а пахом трется о тесно обтянутые джинсовой тканью ягодицы, и это сбивает к чертям понемногу налаживающийся ритм дыхания Чона и из его горла выталкивает еще один тихий стон. — Нет. Ему не смешно, ему жарко… очень жарко и тесно в самом себе, сейчас особенно. Поэтому Гук и не замечает, как пролетает время. И вот он теперь свободен, и вот снова смотрит Тэхену в глаза, а затем целует несдержанно, отстраняясь только для того, чтобы избавиться от одежды, которая упрямо мешает его коже наслаждаться прикосновениями самого страстного из мужчин. — Сними это нечто уже… — приказывает Ким, имея в виду подобие на кофту, которая почти ничего по факту и не скрывала, а Гук спешит стянуть вещь в ту же секунду, позже цепляясь за цепи пальцами, а Тэхен его руки перехватывает. — Оставь… цепи оставь, мне нравится, — ухмыляется он в губы Чона особенно пошло и целует, расстегивая пуговицу чужих черных джинсов. Младший не успевает ответить нормально на поцелуй, который его органы превращает в пепел, а Тэхен уже перед ним на коленях стоит, оставляет быстрые поцелуи на животе вдоль края ткани его тесных штанов, пока пальцы справляются с молнией и тянут ненужную вещь вниз, спуская по красивым бедрам. — Эй, разве…? — лишь на секунду возвращаясь в реальность и удивляясь положению дел, недоумевает Гук, но его речь оборвана тут же протяжным вздохом. — Че-е-ерт, Тэхен… Парень стонет, откидываясь назад, и закрывает глаза, кусая губы, пока Ким измывается над ним своим языком и губами, творит невозможное, невероятное… то, о чем люди даже с самой развязной фантазией не могли бы подумать, что не смогли бы вообразить. Крайне пошло выглядит потный Чон Чонгук, стоя у стены гримерки с закрытыми глазами и откинутой назад головой, когда проходится по распахнутым пересохшим губам языком, когда пальцы вгоняет в копну темных волос Тэхена… влажное тело так призывно блестит, а эти цепи… Тэхен не может наглядеться, не спуская взгляда с отбывшего из этой реальности Гука. И он залипает на него снова, в десятитысячный раз всего за ту неделю, и ничего поделать с собой не может. Ему бы вечность смотреть вот так на него, на него такого прекрасного, на восхитительного… даже если в это время в штанах уже больно до скулежа, Тэхен готов терпеть все, что угодно ради такого зрелища. И он смотрит, неотрывно смотрит на рельеф чужого по правилам, но по факту только его тела, на тату, украсившие руку, пальцы которой всего мгновением позже тонут в темных волосах Кима, но не пытаются направлять. И хотя изначально Тэ не был от этих тату в восторге, сейчас парень не мог не признать, что Чонгуку они слишком к лицу… Почти так же к лицу как и Тэхен. Это так сексуально, по правде… не тату, нет, и даже не пирсинг. Чонгук. От и до сексуален. Совершенен от и до самого до. И Тэхена это делает самым счастливым на свете, а еще несдержанным самым и самым поехавшим в мире, истинным ценителем каждой мелочи, что наполняет Чона и делает его самим собой. И сейчас ничего не меняется, и Ким упивается тихими стонами светловолосого, точно зная, что они — далеко не предел так здорово разогретых недавним концертом голосовым связок… прямо сейчас ему хочется этот ангельский голос сорвать, но Тэхен знает, что не должен. Ему нельзя… не сейчас, но может быть позже. Чонгук выглядит так прекрасно пошло, а Тэхену это нравится сильно очень, отчего он не может себя контролировать, и гладит, гладит карамельную кожу, и балдеет от того, как его длинные пальцы, что кажутся немного бледнее на ее фоне, прекрасно выглядят. Балдеет от мурашек, которые от тела Гука перескакивают на кожу его собственных рук, и не может остановиться желать Чона все больше и больше… и в голове только маты, в глазах только желание, а язык работает старательнее прежнего, а Гуку в горячем рту брюнета тесно… ему тесно в его собственном теле каждый раз, когда старший оказывается рядом. Особенно, когда смотрит вот так и творит с ним такие вот вещи ни капли не скромные. И он снова стонет так мелодично, пусть и приглушенно, подается бедрами ближе, не в силах себя контролировать, отрывает лопатки от холодной стены и теперь только затылком светлым в нее и упирается, а Тэхен с ума сходит… снова и снова. Гуку так хорошо, хорошо до безумия, а Тэхен плавится изнутри от желания, что все больше и больше становится с каждым нервным вздохом и жадным глотком раскаленного воздуха, который Чонгук позволяет себе сделать. И в какой-то момент не выдерживает, поднимаясь резко на ноги, чтобы заткнуть сексуального до невозможности парня и дать себе хотя бы шанс, всего лишь один, такой малюсенький на выживание. С губ шипение, потому что больно… и Гук теряется, с беспокойством осматривая нахмурившееся лицо старшего, за пылом и страстью которого напрочь забыл о его недавней травме. — Блять, Тэхен! Ты должен быть осторожнее… — Все нормально, — убеждает светловолосого старший, к губам его снова тянется, хотя мышцы голеней так же болят, не давая полностью потеряться в любимом. Гук недовольно хмурится, но целует в ответ, конечно же, а еще избавляется быстрым умелым движением от пиджака Ким Тэхена и от рубашки, под ним что спрятана. Оголяет шикарный торс украшенный рисунками черными и в то же мгновение к нему прикасается… и касается, касается, гладит бережно и очень жарко, и толкает брюнета в сторону дивана, заставляя на него упасть неожиданно. — Ты чего? — Доктор сказал тебе сидеть, думаешь, это шутки? Да плевать ему, что там сказал какой-то доктор. Тэхен и так просидел весь концерт, слишком долго мог только смотреть на Чонгука, ни коснуться, ни случайно задеть… сейчас он не способен на что-то подобное. — Я хотел тебя прямо у той стены. — В следующий раз мы так и поступим, а сейчас… И Гук снова целует… Целует, целует, мнет плечи и гладит всюду… везде, где можно, везде, где нельзя никому кроме него самого. И вот теперь на коленях Чонгук, и теперь не его очередь сглатывать нервно и в предвкушении, но он тоже сглатывает, прежде чем в дразнящем жесте потереться носом об оттопыренную ткань черных джинсов Кима. А после вещь стянута вниз, а между плотью Тэхена и губами, все еще пересохшими, сейчас от возбуждения правда, а не от усталости, не остается ни миллиметра, ни крупицы пространства. И это так прекрасно… это так восхитительно… И Тэхену не сдержать внутри тихих стонов, которые очень хотели бы громкими быть, нескончаемыми, непрерывными… но снаружи люди, а то, что творится в этой комнате — секрет. Огромный-огромный секрет ото всех на свете, секрет, о котором никто не должен узнать. Тэхен поэтому и ненавидит секреты… потому что полмира как минимум из-за этой глупой тайны мечтает выйти замуж за его парня. Потому что ночами видят его во снах своих слишком редко приличных, и потому что считают, что имеют право его имя выдыхать в темноту пустой комнаты в моменты, когда доводят себя до экстаза. Только Тэхен может ронять имя Чонгука со своих губ… прямо как сейчас, когда ему еще не очень, но уже хорошо… Чон усерден в каждом движении, в каждом поцелуе, который там внизу всегда особенно пошлый, в каждом взгляде, что брошен наверх, чтобы насладиться видом прекрасным не менее, чем тот, которым не так давно упивался Тэхен. Гук всегда был хорошим мальчиком, который никогда не жалел сил, чтобы его хёну было хорошо… очень. А ему хорошо и даже очень, а еще лучше становится, когда к неприличным звукам, издаваемым умелым чонгуковым ртом, примешиваются его тихие стоны. — Хватит, — тяжко дышит Ким, пытаясь сосредоточить взгляд на Чонгуке, послушно отстранившемся и развратно прошедшемся по влажным губам языком. Лучше бы Тэхен этого не видел. — Мне можно снова одеться? — ехидничает Чон, но это не смешно ни капли, потому что… — Разве ты уже кончил хотя бы раз? Тэ очень нравится этот момент, он больше ни капли не против, что не смог взять Гука у стены. Он очень даже за теперь, когда Чон седлает его бедра, слегка возвышаясь, и позволяет целовать себя всюду, где Тэ только захочется, впиваться пальцами в его жилистое тело и заставлять ерзать для обоих очень волнительно на тэхеновом возбуждении. — Не хочешь войти, наконец-то? — хнычет Гук, рукам которого не позволили прикоснуться к эрегированному органу, трущемуся меж его ягодиц. А ответа не следует, вместо этого Тэхен мнет округлую попу парня, облизывает неспешно затвердевший сосок, затем другой, который проколот, впитывает вкус соленой карамели бархатной кожи и никуда не торопится, потому что знает, что его мальчик самый чувствительный… и поэтому ему хочется дать еще и еще, прежде чем перейти к главному. И ему это позволено, потому что его мальчик самый послушный, а еще самый лучший пусть и самый нетерпеливый. Чонгук Кима в такие моменты почти ненавидит, потому что неправильно это сначала на всех парах лететь непонятно куда, а потом никуда совершенно не торопиться. Растягивать момент, превращать его в настоящую пытку… они ведь даже не дома, чтобы в игры играть. Разве они здесь не чтобы решить проблему? — Давай же, я очень хочу тебя в себе прямо сейчас… — шепотом обжигая чужое ухо, и этот шепот возможно единственное, что заставило бы Тэхена сдаться в плен Гуку так скоро. И он сдается, притягивая к себе его лицо для того, чтобы впиться в губы своими, а вместе с тем одновременно заставить приподняться совсем немного, прежде чем собственные руки потянут бедра младшего вниз, насаживая на себя до предела. Жаркий стон тонет в пошлом поцелуе, который не прекращается, Гук двигается вверх-вниз размеренно, не знает, цепляться ли ему за плечи такие широкие, сексуальные такие до невозможности, или же лицо своего парня не отпускать ни на мгновение… Он не знает, поэтому мечется, мечется и пытается для себя выбрать лучший из вариантов, только вот не существует его — лучшего. Его нет. И никогда не было. Его никогда не будет… Но Тэ не позволяет парню думать об этом или о чем-то другом, он целует, не прекращая, мнет ягодицы, сжимает бедра, кайфует от звуков развратных шлепков, от стонов приглушенных, от едва слышного звона цепей, которые подпрыгивают в воздух вместе с Гуком, а после ударяются о его бедра и руки Кима, и звенят, кольцами задевая другие такие же кольца; от ощущения глубокого проникновения внутрь красивого, податливого тела, которое его сердце выбрасывает за борт, каждую клетку лишает контроля. Хочется стонать, обоим хочется… Гуку хочется кричать от того, насколько ему хорошо сейчас, когда его вот так вот беззастенчиво в гримерке после концерта, не мытого, потного, жаркого… вот так глубоко, вот так чутко, так страстно… Тэхену хочется, чтобы Чонгук кричал… но они оба сдерживают эти желания, потому что все это, черт побери, секрет. — Хочу, чтобы ты стонал громче, — роняет Тэ в основание чужой шеи, а Чон в этот момент практически сдается… но еле держится, сильнее сжимая веки и закусывая нижнюю губу, чтобы и правда не вскрикнуть. — Я тоже хочу стонать громче… черт! Так хорошо… обоим. Но оба они до невообразимого жадные и хотят больше, хотят еще… ото всех быть подальше, не быть вынужденными прятаться и скрываться. Сдерживаться. Сдерживать друг друга. Гук хнычет по-детски, стараясь не кричать, а Тэ ему в ушко ни капли не успокаивающее: «Ч-ч-ч» и «Тише, мой хороший» выдыхает. Если бы только он знал, что это еще больше возбуждает. Если бы только знал, что так Гуку еще громче выть хочется… он бы определенно взял это на заметку. Только вот для другого раза. А сейчас нужно быть тише и осторожнее… но если честно…. Плевать. — Блять, да, да! — шипит Гук, жмуря глаза и двигаясь быстрее навстречу движениям бедер Тэ, который не то, чтобы может в таком положении разогнаться, но старается своему малышу сделать как можно приятнее, и даже не подозревает, что тому сейчас приятно так сильно, что это не сможет вписаться ни в одну системы измерения. — Тише, милый… — Быстрее! — ломающимся шепотом, в котором едва умещается крик о помощи запертой в возбужденном теле души. — Тэхен, еще! Быстрее… пожалуйста…! И не имеет значения, что Гуку темп контролировать проще вроде бы, и что ему ни о чем не нужно просить. С его губ поочередно то бесы, то боги, и стоны… лишь чудом остающиеся относительно тихими стоны, за которые Ким Тэхен продал бы свою душу, если бы та у него была. Но у таких развратных людей как он нет души, так гласит легенда, и неважно даже какая. Но у Тэхена есть то, что намного лучше души, у него есть Гук, а этого больше, чем просто достаточно, чтобы быть счастливым. — Тэ, я почти… я сейчас… Тэхен знает, он чувствует, что с каждым толчком все теснее становится, чувствует, как по пылающему от внутреннего жара телу в его руках проходятся редкие разряды электричества, обещая скорую разрядку и удовольствие. Целый океан удовольствия, который уж точно заставит задохнуться… Предотвращая неконтролируемые, стремящиеся сорваться с распахнутых губ скачущего на нем парня, и с каждым разом становящиеся все громче звуки, Тэхен с силой впивается в эти самые губы своими устами, целует глубоко, неистово, жадно, каждый нервный вздох, каждый всхлип и полустон топя в танце двух языков и к ним свои собственные примешивая. Это… красиво. Пошло. Развратно. Неправильно. Горячо. Сексуально. Трепетно… восхитительно. Все в этом моменте прекрасно. Звуки, запахи, ощущения, даже то, как смотрелось бы все это со стороны, а главное — чувства. Все эстетично. Все великолепно от и до самого до… И когда яркими красками летят в стороны искры любви и восторга, наполнившего двое сошедших с ума парней в маленькой гримерке забитого людьми стадиона, ничего не важно больше, кроме непрекращающихся поцелуев и попытки прижать к себе ближе того, кого больше всего на свете…а это уже секрет. Огромный-огромный, но уступающий в размерах любви, что существует между этими двумя, кончающими одновременно и ярко, с именами друг друга на щиплющих от восторга губах, которые такие же восхищенные губы отпускают лишь на мгновение, только чтобы воздух вокруг наполнился смесью вздохов, в которой отчетливо слышится блаженное: «Тэ», в которой невозможно не различить счастливого: «Гук»… — Господи, это было… прекрасно… — едва дышит Чон, обмякнув в руках старшего окончательно, и часто моргает, пытаясь прийти в себя. Ему одеться нужно теперь, потом в душ и домой… а потом… В голове снова слова Тэхена, что будоражат еще даже на градус не остывшую кровь. Но сказать о них пока что или даже обдумать вдоволь у Чона пока не хватает сил. Но они появляются позже, когда они оба уже одеты и почти что нормально дышат когда. Силы появляются перед тем, как щелкает дверной замок гримерки. — Помни, что обещал мне совместный душ, — ассиметрично ухмыляясь, шепчет на ухо Киму Чонгук и укладывает ладонь на дверную ручку. — И еще обещал себя после душа. — А тебе много не будет? — хмыкает Тэ, с любопытством глядя на парня, ноги которого его и так едва держат, а светловолосый улыбается шире, вновь опаляя своим горячим дыханием чувствительную кожу брюнета. — Я бы еще хотел посмотреть все же, как ты самоудовлетворяешься, молясь на меня, — заявляет Чонгук и игриво мажет губами по взявшейся мурашками коже, тут же мгновенно отстраняясь. Блять… У Тэхена внутренности снова связаны в один огромный комок непонятного, а Чон от его взгляда, на него направленного, ликует и издевательски по губам проводит языком, прежде чем распахнуть перед старшим дверь, предлагая ему пройти. — Пойдем, хён?