Friendly Neighborhood Poltergeist

Ёнджун сидел в кухне на высоком барном стуле, с которого едва ли дотягивался носками грязных потрёпанных кроссовок до недавно вычищенного госпожой Со пола. Она кричала на своих родных, когда они, уже готовые к выходу, прямо в обуви забегали в кухню за чем-нибудь. Но на Ёнджуна она никогда не кричала. Фактически, только раз, в тот единственный раз, когда заметила его в отражении зеркала на дверце платяного шкафа. Она перепугалась почти до смерти, заставив Ёнджуна чувствовать себя виноватым. После того случая он всю неделю прятался на чердаке, стараясь выходить только ночью и не скрипеть при этом половицами. Хорошо, что те дни далеко в прошлом. Не таком прошлом для Ёнджуна, — уж он-то знает толк во времени — но двух с половиной месяцев вполне достаточно для смертных, чтобы забыть мелкие погрешности весьма дружелюбного призрака, поселившегося в доме ещё в середине прошлого века, до их переезда. Предыдущие жильцы были совершенно не стрессоустойчивы. Они съехали на второй неделе после того, как Ёнджун вышел познакомиться, показавшись один раз главе семейства в своём полупрозрачном виде и ещё подружившись с их милой пятилетней дочерью, которая считала его красивым. Хорошо, что у новых жильцов не было детей, которые могли бы его сдать — младшенький ещё разговаривать не умел, только загадочно улыбался, когда Ёнджун легонько крутил карусель с погремушками над его кроватью, а старшая была настолько поглощена учёбой и парнями, которые с самого приезда разъезжали под её окнами на мотоциклах или велосипедах, таскали к её порогу корзины с фруктами и настойчиво бросали камушки в окно её спальни, что не обращала ни малейшего внимания на знаки внимания Ёнджуна. Она умудрялась не замечать парней с бьющимися сердцами, вполне осязаемых, так что Ёнджун и не надеялся. Чохён была красивой до головокружения. Когда Ёнджун смотрел на госпожу Со и господина Бэка, неосознанно задавался вопросом, могли ли Чохён перепутать в роддоме с их настоящим ребёнком. Но она не только выглядела замечательно, она в целом была такой. Приносила домой табель успеваемости с хорошими отметками, помогала маме с готовкой, пританцовывала в своей комнате перед зеркалом, хохоча от неуклюжести собственных движений, а сегодня, например, вырезала одну-единственную тыкву, привезённую с ярмарки её отцом. Поскольку она была единственной, важно было не допустить ошибок и создать идеального тыквоголового Джека. По кухонному столу тянулись дорожки оранжевых «волос», что у тыквы росли почему-то не наружу, а внутрь, скользкие косточки были свалены на разделочной доске, а нагретое молоко, которым были залиты алфавитные хлопья, давно остыло. Ещё пока хлопья были хрустящими, Ёнджун сложил в ложке разноцветное «Я люблю тебя», но оно превратилось в кашу к тому моменту, как Чохён добралась до завтрака. Он иногда делал нечто подобное: из детских кубиков с алфавитом выкладывал своё имя, рисовал пальцем на запотевшем зеркале в ванной комнате, открывал книгу Чохён на нужной ему странице, но никто ничего не замечал вокруг. Только разочек Чохён, насмотревшись перед сном ужастиков, убегала от Ёнджуна с кухни так, что пятки сверкали, а потом запрыгнула в постель и натянула покрывало до самого подбородка, глядя в дверной проём, в котором он как раз стоял. Она его не видела, но сердце её стучало неистово. Любой здравомыслящий человек сказал бы, что это ненормально — спускаться периодически с чердака для того, чтобы посидеть в комнате девочки-подростка, посмотреть на её танцы, послушать вместе с ней музыку, которая ей нравится, её телефонные разговоры с лучшей подружкой и — гвоздь программы — её сердцебиение во сне. Но Ёнджун не человек, так что всё в порядке. Как-то так выходило, что Ёнджун смотрел на Чохён круглые сутки, но она никогда не смотрела на него, было большой удачей, если она, угадывая или чувствуя, обращала свой взор в его сторону. Как сейчас. Внезапно она воткнула нож в сочный хрустящий бок свежей тыквы и подняла голову, глядя прямо на стул, на котором сидел Ёнджун. Он даже ногами дрыгать перестал, слегка склоняя голову и глядя в ответ. — Вырезать круглые глаза или треугольные?.. — задумчиво пробормотала она в никуда. Ёнджун дёрнулся на стуле, собираясь подсказать — треугольные, конечно. Их проще вырезать и они выглядят более устрашающе. — Треугольные, — Чохён опередила его беззвучную речь, снова схватившись за нож. У неё был чарующий голос. Когда она что-то напевала, никогда в ноты не попадала, но её фальшивые интерпретации нравились Ёнджуну даже больше — напоминало разговоры с другими полтергейстами. Когда она засунула левую руку в голову тыквы, начиная вытаскивать остатки сладких тыквенных волос, Ёнджун придвинулся ближе к столу, подпирая голову рукой. С его губ сорвался прерывистый выдох, такой же громкий, как те звуки, что издают рыбы, пойманные на крючок — с нулевой громкостью. Он был научен горьким опытом, что идти на контакт нужно осторожно, избегая всего того, что может напугать людей, без сверхъестественных атак. Жаль, что его попытки заговорить и есть сверхъестественная атака, которую люди вечно толкуют неправильно. Возможно, они реагируют слишком драматично на все эти мелкие вещи, которые Ёнджун передвигает, а может это он драматизирует, сбегая всякий раз на чердак, когда что-то идёт не так, как он представлял. — Чохён, — голос госпожи Со доносится из прихожей, когда она хлопает входной дверью, — кто-то снова оставил для тебя открытки. Три. Все подписаны от разных парней. Ёнджун поворачивает голову, встречая госпожу Со нетерпеливым взглядом. Он уже не может дождаться вечера, когда Чохён уйдёт наверх и будет читать все эти письма, исправлять грамматические ошибки в них, а затем отправлять их в мусорную корзину. Он ради таких вечеров и не живёт. — Положи их пока на стол, — просит Чохён, орудуя ножом, несколько неаккуратно, так что Ёнджун приподнимается со своего места, волнуясь о том, чтобы она не поранилась. — Ты всё утро была здесь? — госпожа Со не в восторге от распотрошённой тыквы на столе, который она так тщательно вытирала. — Что ты собираешься делать с тыквой? Чохён усмехнулась, вырезая второй глаз, который вышел чуть уже первого. Её улыбка была заразительной, и Ёнджун тоже заулыбался, глядя на неё с явным обожанием. Когда его улыбка становилась достаточно широкой, его нос забавно морщился. — Вырежу её ужасной-ужасной, чтобы все с первого взгляда от ужаса в обморок падали, — у неё был заливистый смех, — и тогда больше никаких открыток, конфет и фруктов. Ни один смельчак и близко к нашему дому не подойдёт. — Почему бы просто не пойти с кем-нибудь на свидание? — госпожа Со бросила письма на обеденный стол и посмотрела на дочь мельком, из-под слегка опущенных ресниц. Чохён замотала головой, разглядывая готовые прорези для глаз. Теперь можно было приступать к носу и самому сложному — гадко улыбающемуся беззубому рту. — Мне вроде как нравится кое-кто, — её признание повергло в шок больше Ёнджуна, нежели её мать, — отвечу на его письмо, если он напишет. Ёнджун не сомневался, что тот счастливчик однажды напишет. Чохён была как волшебница, зачаровывала взглядом, голосом и манерами. Даже не будь она такой красоткой, вокруг неё всегда крутились бы люди, которые хотели бы с ней дружить. — Его ты тыквой не боишься напугать? — буркнула госпожа Со, с отвращением на лице соскребая со стола внутренности тыквы. — Он сам кого хочешь напугает, — Чохён замахнулась, со своего места стараясь попасть в урну, которую её мама держала в руке. Она целилась слишком долго, а когда госпожа Со перешла за спину Ёнджуна, она передумала бросать и вовсе. — Мам, у тебя есть маленькие свечи, которые можно поставить вовнутрь, чтобы глаза светились? Прямо в шкафчике над плитой был целый склад свечей на случай, если когда-нибудь выбьет пробки или выключат свет в пригороде. Оттуда госпожа Со позволила Чохён забрать две маленькие свечи в жестяных формочках и одну большую, скрученную из вощины. Чохён нашла применение всем им уже на открытой веранде, когда выбирала место для своей тыквы, то и дело вступая в искусственную паутину, что прилипала к кедам. «Тех упырей, мумий и призраков, которые будут бродить по улицам сегодня, твоя тыква не напугает», — скептически сказала госпожа Со, а потом скрылась в доме, начиная готовить обед для мужа, который гулял в местном парке с коляской. Солнечная погода, царившая в городке целый октябрь, никак не вязалась с грядущим Хэллоуином, и даже когда солнце садилось за горизонт, превращая всё вокруг себя в золото, Ёнджун не нашёл ничего устрашающего в украшениях соседей и, уж тем более, в милой тыкве Чохён. Вместе с девушкой он поднялся в её комнату после позднего обеда, прочитал все любовные письма, раньше неё вычисляя ошибки пунктуационные. Весь вечер он планировал провести в её спальне, но ей вдруг позвонила её подруга из школы, и Ёнджун ретировался, стараясь не подслушивать, когда они говорили на настоящие чисто женские темы. По пути на чердак он заглянул к младшенькому Бэку, улыбаясь ему от уха до уха и возвращая ему в рот соску, которую он выронил, когда заметил Ёнджуна. Чохён получала так много любовных писем и иногда, под влиянием момента, Ёнджун думал, не стоит ли ему тоже написать ей. Ради забавы. Он бы мог назваться в письме каким-нибудь неизвестным анонимом или придумать себе глупое очевидное имя, намекающее на свою сущность. Сегодня у него как раз было время, чтобы в очередной раз задуматься об этом, передумать, поддаться соблазну, передумать снова… Вместо нормальных слов у него складывались какие-то каракули, больше походящие на рисунки первоклассника. Он перевёл несколько листов из нотной тетради, что завалялась на чердаке вместе с нотами и старым расстроенным пианино, на котором когда-то давно играл господин Бэк. Хотел сочинить что-то оригинальное, а вышла какая-то банальщина, которую Чохён видела каждый вечер. В расстроенных чувствах он набросал скомканных листов через окно, полагаясь на ветер, который разнесёт их по всему городку. Хотелось бы ему посмотреть в эти полные ужаса глаза, когда кому-то прилетят его любовные страдания, отражённые неумелыми рисунками и бессвязными предложениями между нотными станами. Но ветра, как назло, сегодня было не видать — заплутал в ближайшем лесу, забавляясь раскачиванием сосен. Ёнджун выглядывал через треугольную форточку чердака очень долго, пока солнце окончательно не скрылось за выстроенными рядами домиками с красными крышами, а когда зажглись уличные фонари, решил самостоятельно убрать учинённый в порыве детской ярости бардак. Госпожа Со была бы зла на того, кто намусорил на их газоне. Прокравшись по тёмному коридору, мимо гостиной, где господин Бэк смотрел новости, и мимо кухни, где госпожа Со уже колдовала над ужином, он выскочил на улицу. Прыгая по ступенькам и не оставляя после себя никаких грязных следов, Ёнджун подмигнул тыкве с горящими глазами, по-прежнему считая её очень милой. Все до единого скомканные записки валялись правее главного входа, между уродливыми садовыми гномами, которых не только жизнь потрепала, но и ветер с дождём. Ёнджун наклонился, чуть сгибая ноги в коленях, чтобы подобрать записки с земли. В некоторых из них он пытался объяснить, почему Чохён ему так нравится, не вдаваясь в подробности своих приключений в её комнате, но выходило плохо. Некоторые пришлось выбросить потому, что он начал прямо в них расписывать причины своего нахождения в доме, во всех красках описывая захоронение заживо. Это были оригинальные, но провальные признания в любви. — Эй! — он далеко не сразу отреагировал на резкий тон, продолжая собирать бумажки и прижимать их к груди. — Это наша лужайка! Чисто из любопытства, чтобы выяснить, что происходит и заодно бросить мимолётный взгляд на Чохён, он приподнялся, оглядываясь через плечо. Никого на лужайке позади не было, так что он посмотрел вперёд, сканируя взглядом выгоревший, а после замёрзший насмерть — до следующей весны — травяной газон. — Что ты там крадёшь? — Чохён перепрыгнула две нижние ступеньки, с глухим стуком приземляясь подошвами кедов на асфальтированную дорожку. Она так уверенно направлялась в сторону Ёнджуна, что он рефлекторно выпрямился, холодными пальцами крепче сжимая записки. Он попятился назад, когда она подошла ближе, выступая из тёмной части в свет гирлянд. — Т-ты мне? — пролепетал он, почти задыхаясь, хотя вообще не нуждался в такой примитивной штуке, как кислород. Её взгляд смягчился, стал каким-то виновато-перепуганным, когда она присмотрелась к нему внимательнее, как будто осознала, что накричала не на того. У Ёнджуна не осталось никаких сомнений, что смотрела она не сквозь него, не за спину, не куда-то вверх или вниз, а прямо на его удивлённое бледное лицо и широко распахнутые глаза. — Это ты, — вдруг выдала она, а в её глазах промелькнуло узнавание. Она выдохнула с каким-то непонятным для Ёнджуна облегчением, и перевела расслабленный взгляд на скомканные нотные листы в его руках. — Что это? Он был настолько растерян тем, что она говорила именно с ним, что видела его, что растерял все слова. В его сценариях не было ничего подобного. Люди непременно должны были испугаться и с воплем унестись прочь. А Чохён потянулась к нему, воруя из его рук один листочек. Она прикоснулась к его руке пальцами, прикоснулась по-настоящему, он явственно ощутил это, потому что она была очень тёплой, в отличие от него. Пока она разворачивала листок, вертя его в руках так, чтобы попадал свет, в голове Ёнджуна успели пронестись безумные мысли, приоритетно крутящиеся вокруг её пальцев. Раз она была тёплой, должна была ли она почувствовать, насколько холодный он? Если бы она решила измерить его температуру прямо сейчас, она была бы ниже пятнадцати градусов по Цельсию, а если бы дома… Ну, тогда температура, вероятнее всего, была бы комнатной. — Милая Бэк Чохён, — у неё вырвался смешок, когда она прочитала начало предложения. Ёнджун будто пришёл в себя от её голоса и выхватил из её рук бумажку, до второй смерти напуганный тем, что попался. В первый раз умирать было не очень весело, так что второй он пробовать не хотел. — Это любовное письмо? — спросила Чохён, поднимая руки к плечам и потирая их. Видимо, замёрзла. — Твоё? — Н-нет, — Ёнджун замотал головой. Он впервые за семьдесят лет говорил с кем-то так… по-человечески. — Оно валялось на земле. Прямо тут. Чохён посмотрела на него пристально, подозревая в чём-то. У неё было хорошее настроение, так и тянуло смеяться. — Значит, ты не пытался ничего украсть? — спросила она медленно, а получив положительный кивок, продолжила допрос. — И ты просто собирал мусор? — он кивнул снова. — На нашей лужайке? — он кивал, как эти игрушки для машин, у которых голова привешена за крючок и которые трясутся при езде. — Но это ты их выкидывал с чердака. Он в очередной раз рефлекторно кивнул, думая просто закончить с ней поскорее и сбежать в вечную тень на ближайшие лет пятьдесят. — Что? — переспросил он уже после того, как согласился с утверждением, что письма — его рук дело. Чохён тяжело вздохнула, кажется, что-то понимая. — Не знаю, насколько незаметным ты считал себя всё это время, Ёнджун, — она знала его имя, — но это было далеко не так. Ты почти довёл меня до сердечного приступа сегодня, а ещё делал это регулярно пару раз в неделю, внезапно объявляясь в кухне или крутя карусель Чоджина на протяжении почти трёх месяцев. У неё мурашки побежали по спине от холода, и она снова потёрла свои плечи, выдыхая облачко белого пара. У Ёнджуна такие не получились бы, даже если бы он сильно постарался. — Ты видела? — если бы у него была кровь, она наверняка бы сейчас прилила к его щекам. Его брови нахмурились. — Ты и хлопья видела?.. Чохён плотно сжала губы, одновременно стараясь сдержать стучащие от холода зубы и улыбку. — Боже, я почти завидую тому, что ты не чувствуешь перепада температуры, — она вздрогнула, — может, ты хочешь поговорить о твоём «Я люблю тебя» в моей комнате? Кажется, тебе там нравится…