Замёрзшие ветки

На балконе, привычного глазу любого прохожего, пятиэтажного многоквартирного дома, захломлённом различным мусором, начиная от старых школьных тетрадей, которые их хозяин после выпуска хотел сжечь в мусоропроводе, но так и не осуществил эту идею, заканчивая непонятной пятидесятилетней дубовой дверью, что осталась здесь ещё от предыдущих жильцов, было, свойственно для любого балкона, тихо. Там, под сводами невысоких, по углам покрытых копотью, потолков, скрестив длинные ноги, расположился вечно бледный, худощавый, мрачный и больной музыкант с гитарой на коленях. Он не играл - инструмент лежал безмолвно и уныло, не в состоянии выдать единственную ноту, ибо не в состоянии коснуться струн хотя бы кончиком пальца русый юноша печально и безысходно откидывал взглядом тесное помещение, иногда шумно и потерянно вздыхая, не обращая ни малейшего внимания на гитару. Перед парнем стояла стеклянная ваза, доставшаяся ему по наследству от покойного деда, и по словам родителей являвшаяся антикварной и особо ценной, отчего чаще, во избежании различных инцидентов с разбитым стеклом, стояла в шкафу и использовалась только для чего-то очень важного. Чести стоять в этой вазе до краёв заполненной водой удостоились с виду непримечательные розово-зелёные цветы, в названиях которых Хокка конечно не очень хорошо разбирался, но именно этот невзрачный букет считал невероятно красивым, как и человека, подарившего ему три полевых веточки. Сидя на холодном полу, параллельно выпивая горячий чай, безуспешно пытаясь согреться им, не думая о том, что может заболеть ещё больше, за что и получит от парней "по шапке", Йоэль с несвойственной себе нежностью вспоминал тот на редкость тёплый денёк, мысли о котором были единственным, что давало ему тепло сейчас. Прогревая навсегда замёрзшее сердце, тревожно и болезненно жадно стараясь сохранить в нём зарисовки того дня, русый гитарист осторожно косался пальцами тонких лепестков, уже давно высохших, оттого и ломких и сухих, потрескивающих от каждого прикосновения, что ещё больше огорчало зеленоглазого юношу. В последнее время он ощущал себя в точности как эти цветы. Поникшим, уставшим, будто сломанной с куста теперь уже безжизненной веткой, не способной зацвести снова. С каждым новым касанием стёртыми о струны пальцами к розоватым лепесткам Хокка прогонял в голове только одну мысль, непозволяющую ему покончить с этим раз и навсегда. Парень вспоминал только один день, с каждой секундой делая себе тем самым то ли больно, то ли легче. В тот летний вечер, в перерывах между концертами, что сменяли друг друга один за другим перебрасывая группу из города в город, он, накинув на плечи кожанку, встретился с Моиланеном у его дома, от которого они, о чём-то то бурно, то шепча говоря, переходя от темы к теме, прошли без малого около пяти километров по живописной трассе, освящённой огненно-рыжими лучами заката. У обочины, ничем неограждённой, с обеих сторон простиралось невероятной красоты, бескрайнее, разнотравное поле, где выгоревшая под солнцем трава росла почти по пояс. Там же, где изредка с шумом проезжали машины, вдалеке располагался небольшой хвойный лес, отливавший сине-чёрным блеском смоляных иголок, чей такой цвет ярко контрастировал с золотистыми колосьями в полях, простиравшихся ещё на многие мили вдаль к горизонту, из-за линии которого выглядывали пылающие лучи уходящего солнца. Нещадно, но всё же неспешно и размеренно, стирая подошву своих кроссовок, двое юношей, медленно переставляя ноги, от трения которых об асфальт с дороги иногда отскакивали мелкие камушки, продолжали идти, разговаривая сначала о какой-то ерунде, а после переходя на более личные, что могут быть доверены только хорошему товарищу, темы. Так, Йоэль несмело поделился с Нико своими проблемами связанными с болезнью и беспокойным сном, на что Вильхельм с дружеским сочувствием отвечал очень правильные и утишающие вещи , которые Саломон не услышал бы от кого-либо другого, ведь ни с кем другим он такими своими переживаниями не делился, так что ждать понимания от кого-то кроме шатена не имело смысла. -Не переживай, это пройдёт. У тебя ведь и раньше бывало такое, проходило ведь. Главное не загоняй себя лишними мыслями, они тут точно не помогут. Эти слова Моиланена, в тот момент легко коснувшегося его плеча, навсегда въелись в память Хокка, что кранеющими, мокрыми от слёз, удивительными зелёными газами не отрываясь смотрел на цветы перед собой, делающие один своим видом ему ужасно больно изнутри, но выбросить которые рука не поднималась. Дрожащими пальцами осторожно дотрагиваясь до сухих листьев на чёрных прутиках веток, русый парень продолжал размыто вспоминать день, что завершился совсем недавно и вместе с собой завершил жизнь единственной веры Йоэля в его никчёмное существование. В мыслях несчастного вокалиста отчётливо сохранялся та секунда, когда по наводке сегодня непривычно игривого, энергичного, вдохновляющего всех и вся юноши, носившего короткое, мелодичное, запоминающееся, яркое имя, они вдвоём спустились с дороги к полю, с крутого склона к которому с шумом посыпалась галька. Ээрик на секунду остановился, закрывая глаза и полной грудью вдыхая чистый воздух бескрайних прерий, непобеспокоенных ни проворным ястребом высматривающим добычу, а после резко нападающим, ни табуном диких финских лошадей, чья янтарно-алая густая шкура и длинная светлая грива лоснились в последних желтеющих лучах, чей гулкий цокот обломанных копыт и фырканье норовистого жеребчика могли потревожить вечное молчание осеннего поля. Вновь открыв оливково-зелёные глаза, окинув взглядом качающиеся на лёгком южном ветру высокорослые, дикие, никем неудобряемые колосья после проведя по ним рукой, ладонью чувствуя приятное покалывание от пушистых верхушек злаковых, Йоэль одарил вниманием и Моиланена, что невесомым прогулочным бегом проходил всё дальше, порой кокетливо поворачиваясь к товарищу и выглядывая из-за плеча задорно улыбаясь ему. Видеть Вильхельма таким было редкой удачей, что испытывал последние годы только русый гитарист, теперь по-доброму усмехаясь, отзывавший шатена громкими, но уютно ласковыми выкриками. -Не убегай далеко, подожди! Я не успеваю за тобой! Всегда серьёзный и хладнокровный музыкант в такие моменты открывался с новой стороны, которую Нико успел уже полностью изучить, зная теперь всё "болевые зоны" и секреты друга, ибо представал в таком своём состоянии Саломон только перед ним. С шорохом высокой травы подбегая к шатену, Хокка нескрываемо задорно хихикал, пользуясь этой секундой свободы от рутинных хлопот и группы, чьи гитарные партии и удары палочек по барабанам уже отдавали в воспалённом мозгу, из-за чего часто ночью болела голова, не давая уснуть. Под конец переходя на шаг, взявшись за руки Нико, поглаживая пальцами обветренную раздражённую кожу на тыльной стороне его ладоней, после чего с сочувствием и некоторой озабоченной ворчливостью неустанно повторяя одну единственную фразу, в краткость которой вмещал всю свою обеспокоенность состоянием здоровья младшего, Йоэль робко и нежно касался губами лба Вильхельма, затем зарываясь носом в волнистые каштановые локоны парня, что так любил заплетать в спутанные и часто неудачные косички. Такие минуты доставляли им обоим особое удовольствие, но сейчас оставались лишь тёмным, скользким и противным пятном в затуманенном сигаретным дымом сознании Ээрика, на чьих густо подведённых чёрной тушью оливково-зелёных глазах, от одного только воспоминания об этом мимолётном, маленьком поцелуе как и о других, минувших, но от этого не становившихся менее страстными и нежными, выступали блестящие слёзы, что словно тающие на тёплых щеках льдинки скатывались по ним размытой грязной полосой, состоящей из тоски, боли и подводки. В тот вечер, окончание которого было очень неприятным для обеих сторон, но и неизбежным, Моиланен и подарил товарищу три, аккуратно сорванные с полевого куста неизвестной породы, розовые веточки, что и неделю спустя после этого не были выкинуты и старательно сохранялись Йоэлем. Для русого вокалиста, отныне единственного в группе, чей фронтмен был невероятно силён сводившим с ума голосом, серьёзен и неподкупен в любых вопросах, косающихся продуктивного будущего команды, эти невзрачные цветы стали последней частичкой самого дорогого ему человека. Тогда, несколькими минутами позже после получения столь непримечательного, но искреннего подарка, Хокка был вынужден расстаться с Вильхельмом. Как он с ужасом обнаружил потом - навсегда. Те полтора часа, проведённые с Саломоном, шатен буквально выкрал из своего плотного графика, что расписан у занятого человека на неделю вперёд, а у такого как Нико на все две. Тогда же зеленоглазый юноша должен был отправиться на интервью, что было устроено какой-то радио-площадкой и не терпело ни минуты задержки, отчего быстро и без лишних словесных оборотов рэпер простился с другом, не думая даже что эта секунда, в которую оба поцеловались, проводя руками по чужой шее, с некой досадой не желая отпускать друг друга, станет последним моментом, когда он сможет увидеть высокорослого товарища, чьи русые волосы, дома наспех заплетённые в неаккуратный пучок, уже давно торчали в разные стороны, заставляя хозяина часто останавливаться дабы поправить их. После того как Нико отправился вдоль трассы ближе к городу, где его ожидал Йоонас, согласившийся подвести шатена в пункт назначения, Йоэль остался в поле, ещё долго провожая товарища взглядом, не догадываясь, что это последний раз, когда он может видеть столь знакомые косые плечи и гибкую длинную спину. По истечению какого-то неопределенного отрезка времени Ээрик всё же отправился вслед за ушедшим в город товарищем. Как русый убедился потом, пройдя несколько сотен метров по дороге попутно начиная подозревать нечто странное - ушедшим навсегда. На всегда тихом, но крутом повороте шоссе, что служило и самому Хокка долгое время маршрутом на старую студию группы, перенесённую теперь в более оживленный участок пригорода Хельсинки, юноша с ужасом обнаружил то, чего боялся больше всего на свете, даже больше птиц. Гитарист отчаянно не желал верить своим глазам, наполнявшимся слезами при каждом новом неуверенном шаге, приближающем его к холодному телу товарища, чью тяжёлую, более неспособную взять микрофон и задорно показать в сорис средний палец руку Саломон взял в свою, безуспешно пытаясь согреть своим теплом. Но.. после обнаружения бездвижного тела шатена, что в неестественной для живого человека позе, скрестив ноги так, будто их кто-то специально так укладывал, лежало на обочине дороги, сбитое последним извергом и оставившее под собой грязно-алую полосу крови, смешанной с пылью и грязью дорог, Хокка будто потерял и свое тепло. Он умер в этот день вместе с Моиланеном, чьи глаза цвета молодого куста можжевельника уже больше никогда не откроются, озарив своим природным блеском даже самую холодную душу, и чьи татуированные озябшие руки отныне не возьмут микрофон, и чей потрясающий голос, глушимый радостными криками фанатов, смешанный с взрывным характером бойца, морем амбиций и невероятной настойчивостью, более не зазвучит ни на одном концерте. У вспоминавшего всё произошедшее Йоэля не оставалось никакого желания продолжать вообще что-либо. Музыкальную карьеру, выступления, свою жизнь. Её, каждый вечер спускаясь в пустую холодную ванну, осторожно сползая на дно хватаясь за гладкие плиточные стенки, а после тяжело дыша и поднося к запястью лезвие уже полностью готовым нанести себе первый, болезненный, но лёгкий порез, Хокка жаждал прекратить, оставить, уничтожить, стереть в настолько мелкий порошок, чтобы потом никто не обнаружил и следа чего-то живого здесь. Но каждый раз юношу что-то останавливало. Это были остатки здравого его рассудка, бредовых мыслей о том, что всё это неправда и Нико вот-вот прибежит сюда с тремя полевыми розовыми веточками в руках, крепко обнимая и согревая русого, что понимал всю абсурдность и невозможность такого исхода, этим делая себе ещё хуже. Порой засыпая ночью, перед этим просидев полдня на холодном балконе, где ледяной воздух морозом обжигал лёгкие изнутри, парню казалось что он видит Вильхельма. Того самого, которого потерял неделю назад по истечению совсем уж нелепых обстоятельств, что могли быть спокойно прерваны им, но всё равно не были остановлены высокорослым, вечно бледным, худощавым мрачным и не имевшим сил сделать что-либо с таким своим состоянием, парнем, целыми днями сидящим теперь на балконе напротив антикварной вазы, переданной нынче покойным дедом, до краёв заполненной водой, в толще которой стояли три засушенных розово-зелёных веточки с куста неизвестной породы.