Под напряжением

      Кузнецова всё утро была как на иголках. Вчера отгремел последний концерт импровизации в новогоднем туре. Хочет — не хочет, Антон обязан вернуться домой. Смотря запись концертов, девушка испытывала смешанные чувства. Казалось, что вот-вот и что-то произойдёт. И это «что-то» разобьёт её. Когда до ушей Кузнецовой донёсся звук ключа, открывавшего входную дверь, она подскочила с дивана и буквально через секунду оказалась в прихожей. Антон как обычно зашёл в квартиру, глядя только себе под ноги. Закрыв за собой дверь, он кинул ключи на тумбочку и только после этого обратил внимание на стоящую перед ним девушку. Ирина хотела обнять своего молодого человека, но тот выставил перед собой руки, не давая к себе подойти. — Я холодный, — с лёгкой улыбкой произнёс мужчина. — Дай хоть раздеться. Внутри брюнетки что-то надломилось. Раньше Антон сам раскрывал руки для объятий и его не волновала погода на улице. Кузнецова следила за мужчиной. Вот он снял куртку и повесил её на крючок вешалки. Стряхивает с чёлки снег, разматывает ярко-красный шарф и вешает рядом с курткой. Шарф… Антон никогда не носит шарфы. И этот выглядит каким-то знакомым. Ирина грустно улыбнулась, смотря на улыбающегося парня. Это шарф Попова. — Вот теперь можно и обняться, — Антон как прежде развёл руки в стороны и шагнул ближе к девушке. Ирина упала в объятья пока ещё своего мужчины. Вдыхая запах его одеколона, она осознавала, что это скорее всего последний такой момент. После уже не она будет вот так встречать его с работы. — Ириш, ты чего? — Шастун даже как-то неуверенно погладил девушку по голове. Её состояние ему показалось странным. — Тебе не кажется, что нам пора поговорить?

***

Он ушел. Собрал последние вещи, которых оказалось не так уж и много и ушёл. В этот раз навсегда. Квартиру решил оставить ей, как компенсацию за моральный ущерб. Разговор был долгий и сложный. Девушка не плакала, не кричала. Последние пару месяцев она будто готовила себя к чему-то подобному. Расставание не было громким, но было очень болезненным. Причём для обоих. Несмотря на свою любовь к Арсению, Ирина была для Антона одним из самых близких людей. Она знала то, что не знал никто. С самого детства она была рядом. Ей хватало одного взгляда чтобы понять, что что-то не так. Он любил её и любит до сих пор. Уже другой любовью, но это не важно. Спускаясь по лестнице, Шастун чувствовал, будто потерял что-то безумно дорогое. Единственное, наверное, о чём он сейчас мечтал, это чтобы их общение не оборвалось. Он не выдержит если она захочет оборвать все связи с ним. В этот момент брюнетка сидела на подоконнике в их уже бывшей спальне и смотрела как Антон разогревает машину. Казалось, что их взгляды на мгновенье пересеклись, когда мужчина поднял глаза на окна. Но это только казалось. Из-за разбушевавшейся погоды не было видно абсолютно ничего. Шастун выехал с парковки и оставил её. Уже насовсем.

***

— Я расстался с Ирой, — переступя порог квартиры, Антон сразу же сообщил эту новость вышедшему из кухни мужчине. Арсений даже чуть не запнулся о порожек. — И как она? — несмотря на неприязнь к уже бывшей девушке своего парня, Попов искренне ей сочувствовал. — Не знаю, — снимаю сапоги, Шастун облокотился на стену. — Она сама предложила поговорить, будто что-то чувствовала, — пацан подошёл ближе к мужчине. — Я ведь люблю её, Арс, — эти слова болью отдались где-то в сердце Попова. — Не как девушку, а как сестру, наверное. Я боюсь, что она не захочет меня больше видеть, — на глаза пацана сами собой набежали слёзы. Старший подошёл ближе и обнял Антона. Пацан всхлипывал где-то в районе плеча и крепко держался за талию мужчины. Может быть завтра там проступят синяки, но сейчас это было не особо важно. — Ты тоже очень ей дорог, Антон, — поглаживая парня по голове, тихо шептал ему на ухо мужчина. — И я уверен, что она захочет остаться друзьями. Просто дай ей время. Ей тоже не просто. Они простояли в прихожей до тех пор, пока из комнаты не вышла Кьяра. Утерев слёзы тыльной стороной ладони, Антон подошёл к малышке и поднял её на руки, расспрашивая о каком-то мультике. Арсению оставалось только проследовать за ними, улыбаясь каким-то своим мыслям.

***

— Алён, давай она останется у меня на этот новый год? На улице чёрте что, — Арсений уже пол часа уговаривал свою бывшую жену не забирать Кьяру. Не потому, что хотел провести этот праздник вместе с дочерью и Антоном, а из-за того, что на улице была ужаснейшая погода. Вчера была плюсовая температура и снег слегка подтаял. Но в ночь ударил мороз и на улицах был гололёд. Ещё и метель разбушевалась. Не видно ничего дальше своего носа. Там не то что проехать, пройти было опасно. — Я понимаю, но я же о тебе беспокоюсь. Тебе через половину Москвы тащиться. Это опасно, Алён. Заберёшь Кьяру когда погода нормализуется. Несмотря на все доводы мужчины, Попова стояла на своём. Порешили на том, что она заедет завтра вечером и заберёт дочь. — Отказалась? — Антон прошёл в комнату Арсения, в которой ночует вот уже целую неделю и сел рядом с ним на кровать. — Она ничуть не изменилась. Как была упёртой, так и осталась, — Попов устало выдохнул и посмотрел на Шастуна, слегка дернувшись от уже едва заметного заряда тока. — Какое-то у меня плохое предчувствие. — Не накручивая себя, — Антон обнял Арсения и поцеловал того в макушку. — Все будет хорошо. — Пап, — голос малышки выдернул мужчину из пучины тревожных мыслей. — Да, солнце? — Попов поднялся с кровати и присел на корточки перед дочерью. — Я кушать хочу, — Антон, стоящий за спиной Арса слегка улыбнулся. — Мы же недавно ужинали, — Арсений глянул на часы, которые показывали пол восьмого вечера. — Я не наелась, — девчушка потупила взгляд. — Ну вот что ты ребёнка терроризируешь? — Антон подошёл к девочке и взял ту за руку. — Пошли, сейчас дядя Тоша тебя накормит. — Антон, — Попов облокотился на дверной косяк. — Что «Антон»? — обернувшись и укоризненным взглядом посмотрев на мужчину, Шастун старательно сдерживал улыбку. — Если ты и дальше будешь продолжать мне морить ребёнка голодом, то разговаривать мы будем по-другому, Арсений Сергеевич. Попову, в принципе, как и обычно, оставалась только вздохнуть и проследовать за этими двумя детьми. Только одному ребёнку было два года, а другому — двадцать восемь лет. Разницы не было никакой.